Глава 13 «Камуфляжная футболка и другие нарушения дисциплины»

Дмитрий

Вероника весила меньше, чем я ожидал.

Когда она потеряла равновесие у самой воды и неудачно села в озеро по пояс, а потом не смогла встать сама, я вытащил ее на берег и понял, что дальше идти ей будет трудно.

Она смеялась, говорила что-то про луну и про то, что вода теплая, как будто упасть в озеро ночью было запланированным мероприятием, а не следствием трех фужеров медовухи и стакана малиновой настойки.

Я взял ее на руки.

Это было техническое решение. Транспортировка пострадавшего на безопасное расстояние при невозможности самостоятельного передвижения. Стандартная процедура.

Она устроилась у меня на руках с той естественностью, с которой воду наливают в стакан подходящей формы. Голову положила на плечо, обхватила руками за шею и затихла.

Мокрая, теплая, пахнущая озерной водой и медовухой, и она была именно там, где должна быть. Это была неуместная мысль, я ее отметил, но не нашел способа от нее избавиться.

Шел через деревню в темноте и думал только о том, чтобы не споткнуться.

Она бормотала что-то невнятное про звезды, про яблоко, один раз произнесла мое имя так тихо и так доверительно, что я сбился с шага.

Дома я уложил ее на диван, потом понял, что мокрую одежду надо снять, иначе она замерзнет, и это создало задачу, которую я не планировал решать никогда в жизни.

Это медицинская необходимость. Переохлаждение в мокрой одежде — реальный риск, особенно после алкоголя. Это не вопрос личного интереса.

Снимал сарафан и старался не смотреть, получалось плохо. Не потому что я не умею контролировать взгляд, а потому что контроль требует усилия, а усилие требует осознанного решения не смотреть, а осознанное решение требует, чтобы взгляд уже куда-то упал.

Десять лет службы. Три горячих точки. Полный контроль в любых условиях. Условия никогда не включали мокрую Веронику Потапову, дочь жены моего отца, на моем диване.

Я справился. Завернул ее в одеяло с красными маками — и где только отец взял белье с таким принтом? Наверное, дело рук и фантазии Раисы Захаровны, теперь буду помнить его до конца жизни. Переложил Веронику на кровать. Сам устроился на диване, дал себе команду спать.

Команда не выполнилась.

Лежал с открытыми глазами и слушал, как стучит сердце — слишком быстро, слишком сильно для человека в состоянии покоя. За окном было тихо. В соседней комнате дышала спокойно Вероника.

Хотел ее поцеловать еще в клубе. На медленном танце, когда она трогала мои ресницы и говорила, что это несправедливо. Я хотел этого настолько ясно, что само желание удивило меня сильнее, чем его объект.

Это против правил. Она дочь Раисы Захаровны. Она моя сводная сестра — формально, но все же. Она младше на десять лет. Она хаос с телефоном наперевес, который снимает гусей в венках и не умеет вставать раньше десяти. Она полная противоположность всему, что я выстраивал в своей жизни последние тридцать лет.

И при этом я лежал на диване и хотел только одного: чтобы она была не в соседней комнате, а рядом.

Заснул я под утро. Проснулся в шесть, на полчаса позже обычного, что для меня уже катастрофа, но в данных обстоятельствах было наименьшей из проблем. Сделал зарядку на лужайке, пытаясь физической нагрузкой выбить из головы ночные мысли.

Не выбилось.

Когда она вышла на крыльцо в одеяле с красными маками, растрепанная, бледная, с тем выражением лица, которое бывает у людей, переживающих сложные внутренние процессы, я почувствовал что-то, чему не нашел точного определения.

Не жалость, а скорее нежность, странную, незнакомую, ту самую, которая заставляет хотеть защитить человека от его собственного похмелья.

Я не стал рассказывать ей все.

Потому что, если рассказать про то, как я ее раздевал и старался не смотреть, и как нес на руках и думал о том, что она там, где должна быть, это будет звучать так, что она почувствует себя уязвимой.

А она и без того уязвима после похмелья и непонимания. Лучше пусть думает, что упала в озеро. Это правда. Просто не вся.

Вероника задавала вопросы, я отвечал односложно, и не потому что хотел казаться загадочным, а потому что каждый честный ответ вел к следующему вопросу, на который у меня не было готового решения.

Сейчас она сидела за моим столом в моей камуфляжной футболке.

Взяла ее сама, нашла в шкафу, пока я готовил завтрак, и надела без спроса, как будто это было совершенно нормально. Футболка была ей велика, рукава свисали до локтей, ворот сползал с одного плеча, и это выглядело так гармонично, так правильно, что я не нашел в себе ни капли раздражения по поводу нарушенной субординации в одежде.

Это моя форменная футболка. На ней нашивка с моей фамилией. Она сидит за моим столом в моей одежде и пьет мой кофе, и это не должно быть так трудно игнорировать.

Игнорировать было трудно.

Она пила кофе медленно, маленькими глотками, держа кружку обеими руками. Потом взяла телефон, кто-то нашел его в траве у озера и принес утром, видимо, тетя Зина, она все видит, и начала читать что-то с приоткрытым ртом, явно увлеченная.

Потом облизнула губы. Машинально, не задумываясь, просто потому что они были испачканы вареньем, с которым она ела яичницу, странный выбор.

Я смотрел на это дольше, чем требовалось для нейтрального наблюдения.

Она заправила выбившуюся прядь за ухо. Этот жест я уже видел десять раз за последние дни и каждый раз отмечал как нейтральную деталь. Сейчас он почему-то задержался в сознании дольше обычного.

Что со мной происходит?

Я не мог дать этому точное определение. Я умею анализировать обстановку, выделять переменные, строить прогноз. Здесь переменные не складывались в понятную систему.

Я смотрел на девушку в моей футболке, которая читала что-то на телефоне с приоткрытым ртом, и чувствовал, как внутри что-то смещается, как смещается грунт перед оползнем, который пока незаметен снаружи.

— Что? — спросила Вероника, поднимая взгляд.

Я понял, что смотрел слишком долго.

— Ничего, — сказал. — Кофе остывает.

— Он не остывает, я только налила.

— Допивай.

Посмотрела на меня с тем же подозрением, с которым смотрела утром, когда я отвечал односложно. Потом отвернулась к телефону.

— Пойду проверю огород, — встал и вышел, не дожидаясь ответа.

Это было бегство. Я это понимал. Офицер не отступает без причины, но иногда отступление — это единственный способ не наделать ошибок в неподходящих условиях.

На крыльце я почти столкнулся с бабой Клавой.

— Дима! — она держала в руках кастрюлю, накрытую полотенцем, и смотрела на меня с хитрым прищуром, который я уже научился узнавать, как сигнал тревоги. — Вареники принесла с вишней. Слышь, помоги мне петли на воротах смазать, у меня там скрипит так, что Никитич жалуется, говорит, спать не может, хрыч старый, его уже на том свете заждались, а он все выспаться не может. Я ему говорю: Никитич, так на том свете отдохнешь, а он только смотрит и бухтит под нос.

— Я сам схожу, Клавдия Петровна, без проблем.

— Вдвоем быстрее, — она заглянула за мое плечо, в дом, дверь была открыта, увидела Веронику за столом. — О, и Вероничка тут! Вот и хорошо, пусть тоже идет, поможет масло держать, а то я одна не управлюсь.

Я уже знал эту схему. Знал по собственному опыту, по летней кухне, по крючку снаружи.

— Клавдия Петровна, — начал я.

— Идемте-идемте, — она поставила кастрюлю на скамейку, развернулась и пошла к воротам с такой скоростью, что не оставила пространства для возражений.

Обернулся, Вероника уже стояла в дверях в моей футболке, с кружкой кофе в руках и смотрела на меня с тем же выражением, с которым я, видимо, смотрел на нее последние полчаса.

— Идем? — спросила она. — Капитан, нужно срочно спасать мир и чуткий сон Никитича.

Хотел сказать «нет». Хотел сказать, что у меня есть дела, что список задач не выполняется сам собой, что нужна дистанция, потому что вчерашняя ночь и сегодняшнее утро уже произвели достаточно разрушений в моей внутренней структуре.

— Идем, — сказал.

Мы пошли за бабой Клавой. Антон проводил нас взглядом с крыльца своего загона с тем самым видом, который означал, что он все понимает, просто молчит.

Я тоже пока молчал. Но что-то внутри уже было сказано: без слов, без признаний, просто тем фактом, что я согласился пойти, хотя мог отказаться.