Глава 12 «Красные маки и другие улики»

Вероника

Первое, что я почувствовала — это боль.

Но не острая, а тупая, равномерная, расположившаяся в голове с такой хозяйской основательностью, будто арендовала ее на длительный срок и платить не собиралась.

Я лежала с закрытыми глазами и думала, что если не открывать их, то, возможно, реальность подождет. Вообще, там нет особо ничего интересного, только головная боль.

Но реальность не ждала.

Ощупала себя под одеялом. Руки, плечи, ребра. Все на месте. Ничего лишнего. Зато и ничего привычного — например, одежды.

Стоп! Я голая?

Я лежала без одежды под чужим одеялом, и это требовало немедленного осмысления, но голова отказывалась осмыслять что-либо быстрее, чем позволяла физическая возможность.

Сделала глубокий вдох, потом еще один. Потом осторожно, по миллиметру, открыла глаза.

Потолок был белым. Это уже информация. У меня в комнате потолок тоже белый, но светильник другой: круглый, с желтым плафоном. Здесь была люстра из пожелтевшего от времени пластика с висюльками.

Повернула голову.

Комната была небольшой, чистой и организованной до степени, которую можно назвать клинической. Вещи на полках лежали ровно, они были не просто убранными, а именно выровненными, как по линейке.

Стакан воды на прикроватном столике стоял точно посередине. Книга рядом с ним была закрыта и лежала корешком вперед. На спинке стула висела белая, аккуратно расправленная рубашка.

Белая рубашка? Реально?

О нет!

Закрыла глаза обратно.

Хорошо. Спокойно, Вероника. Это комната Дмитрия Бурова, тут и гадать особо не нужно. Все выровнено, все по полочкам, стакан воды стоит как на параде. Больше некому так организовать порядок.

Вопрос в другом. Почему я здесь? И почему без трусов?

Медленно, стараясь не делать резких движений, которые голова немедленно наказывала болью, приподнялась на локте и, подняв одеяло, осмотрела простыню. Она была с принтом красных маков на белом фоне.

Неожиданный выбор для человека с таким количеством правил. Простыня была смята, но это могло означать просто то, что я спала беспокойно.

Могло. Но не обязательно означало.

Попыталась прислушаться к собственному телу с той тщательностью, с которой прислушиваются к важному сообщению при плохом соединении. Голова болит. Во рту пересохло. Мышцы немного ватные. В остальном…

В остальном ничего такого, что говорило бы о том, что ночь была продуктивной в определенном смысле. Никаких характерных ощущений. Никакой специфической болезненности, про которую подруги говорили разное, но сходились в одном: незаметно не бывает.

Девственность вот так не теряют, чтобы потом об этом не вспомнить. Значит, скорее нет, чем да.

Скорее всего.

Выпила стакан воды залпом, не думая ни о чем, кроме того, как сильно хотела пить. Вода была комнатной температуры и стояла явно давно. То есть кто-то поставил ее заранее. Для меня.

Это мило. Это очень мило. Я ненавижу, что это мило.

Одеяло было большим, я завернулась в него, как в тогу, и встала. Голова немедленно сообщила свое мнение об этом решении. Переждала головокружение, держась за спинку кровати, потом пошла в соседнюю комнату.

Дом Буровых я знала, бывала здесь с мамой несколько раз, но давно, еще когда здесь жил первый хозяин. Небольшой, крепкий, с деревянными полами. Гостиная пустая, на кухне чисто, самовар блестит. Никакой одежды на виду. Никакого телефона.

Обошла все дважды. Ни сарафана, ни кед, ни сумки с телефоном.

Прекрасно. Я голая, завернутая в чужое одеяло с красными маками, без телефона и без понятия, что было после озера.

Про озеро я помнила. Мы пришли, была ночь, вода блестела, я сказала что-то умное про отражение луны. Потом… потом было что-то еще, но что именно? Картинка обрывалась, как плохо загруженное видео.

Вышла на крыльцо.

Утро встретило меня ярким, безжалостным солнцем, совершенно не интересующимся тем, как я себя чувствую. Зажмурилась и простояла так секунды три, привыкая.

Потом открыла глаза.

Дмитрий был на лужайке перед домом в одних боксерах и медленно, ровно делал отжимания, с той точностью, которая бывает у людей, для которых это давно не упражнение, а просто фоновый режим работы организма.

Я стояла на крыльце, завернутая в одеяло, и смотрела на капитана Бурова, который делал отжимания в трусах, а сама в это время была без трусов. Это была неплохая картинка. Это была очень хорошая картинка. Мне не следовало так думать.

В пруду у забора плескался Антон с товарищами. Гуси жили своей размеренной гусиной жизнью, не зная ни медовухи, ни красных маков, ни похмелья.

Повезло.

Дмитрий поднял голову, увидел меня. Закончил подход, не прерываясь, что уже характеристика, и встал.

— Доброе утро.

— Доброе. Где моя одежда?

— Сохнет.

— Что значит «сохнет»?

— Значит, она мокрая была. Теперь сушится.

— И трусы?

— Я бы не назвал это трусами.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня с тем абсолютно невозмутимым выражением, которое у него всегда и из-за которого невозможно ничего прочитать.

— Ты снял с меня то, что не может называться трусами?

— Да, они были мокрые, тебе было бы неприятно спать.

— Хорошо, о приятном поговорим позже. Почему они были мокрые?

— Ты упала в озеро.

Упала в озеро. Разумеется. Конечно же, я упала в озеро.

— Вся?

— Почти. По пояс.

— И поэтому я без одежды.

— Поэтому.

— А где я спала?

— В моей комнате.

— А ты?

— На диване.

Я смотрела на него еще секунду. Дмитрий смотрел на меня без малейшего намерения добавить что-то к сказанному.

— Дмитрий, ты мог бы рассказать это сразу, в одном предложении, и сэкономить нам обоим время.

— Ты задавала по одному вопросу.

— Это не ответ.

— Это именно ответ.

Антон выбрался из пруда на берег и отряхнулся, разбрызгивая воду. Потом посмотрел на нас обоих с таким видом, словно он помнит все, что произошло ночью, и держит при себе.

— Ты помнишь, что было после озера?

— Конечно. Я не мешал медовуху с настойкой.

— И?

— И ничего.

— Это очень содержательный ответ.

— Я знаю.

Он смотрел на меня спокойно, стоял на лужайке в боксерах с таким видом, будто это была совершенно штатная ситуация — вот так стоять перед девушкой в чужом одеяле с красными маками и отвечать односложно на вопросы о прошедшей ночи.

— Дмитрий, — сказала максимально ровно, — это совсем на тебя не похоже. Ты человек с протоколом и пунктами в списке. Ты должен был выдать мне полный отчет с хронологией и выводами, а еще со своими комментариями.

Что-то в его лице чуть дрогнуло.

— Одежда высохнет через час, — сказал он. — Кофе уже готов. Или чай? Голова болит?

— Как будто Антон топтался по ней всю ночь.

— Антон не заходил в дом.

— Это метафора, Дима.

— Аспирин на кухне, второй ящик слева.

Он поднял с земли футболку, натянул через голову и пошел в дом мимо меня так спокойно, как ходят по собственному участку люди, у которых все под контролем. У крыльца остановился.

— Яичница подойдет?

Я смотрела на него. На аккуратный дом, на одеяло с красными маками. На пруд, где плавал Антон с такими же невозмутимыми товарищами.

Что-то было. Что-то точно было. Или не было? Или было, но не то? Он не скажет. Это не похоже на него и именно поэтому означает что-то.

— Подойдет.

И пошла за ним в дом. Второй ящик слева. Аспирин. Стакан воды. А потом уже яичница и ответы на вопросы, которые он явно не торопился давать.