Глава 11 «Дискотека, настойка и другие плохие решения»

Вероника

Деревенский клуб изнутри оказался именно таким, каким должен быть деревенский клуб.

Большой зал с деревянным полом, гирлянды вдоль стен, зеркальный шар под потолком, который явно помнил советские времена и нисколько об этом не жалел.

Народу было неожиданно много, весь День деревни плавно переехал сюда, захватив с собой праздничное настроение и остатки закуски и спиртного. Играло что-то из восьмидесятых: синтезаторы, бас, голос певицы с придыханием. Я такое слушаю только в ретро-плейлистах и только в хорошем настроении.

Настроение было хорошим.

— Видишь? — я повернулась к Дмитрию. — Вот это жизнь.

Он осматривал зал с видом офицера, прибывшего на рекогносцировку местности. Оценивал выходы, наверное. Или количество людей. Или акустику.

— Громко, — вынес вердикт.

— Это называется музыка, зануда.

— Я знаю, что это такое.

— Тогда попробуй к ней отнестись не как к помехе.

Он не ответил. Но пошел за мной, это главное.

Медовуха действительно была хорошей. Три фужера из бабушкиного хрусталя дали ровно то количество тепла, которое требовалось, чтобы перестать думать о Костике, о Вике и о том, что первые полгода казалось важным, а оказалось просто ошибкой.

Я молодая. Мне двадцать лет. Вся жизнь впереди, и провести ее в мыслях о рыжей мымре на коленях моего уже бывшего парня — это не план.

Нашла место у стены, достала телефон и быстро сняла зал: шар, гирлянды, танцующих бабулек в нарядных платьях. Потом убрала телефон, сегодня контент подождет. Сегодня я просто хочу танцевать.

Тетя Зина, та самая, которая носки продавала как Gucci, протянула мне стакан с чем-то розовым.

— Настойка на малине, — сказала она. — Своя, не покупная. Попробуй, девочка.

— Спасибо.

— Не надо, — сказал Дмитрий рядом.

— Почему? — посмотрела на него.

— Ты уже выпила три фужера.

— Это была медовуха. Это другое.

— Это не другое.

— Дмитрий, — сказала ласково, — я тебя очень прошу не быть сейчас моей мамой.

Тетя Зина одобрительно кивнула и удалилась.

Настойка была прекрасной. Малиновая, сладкая, с легким огнем в конце. Я сделала глоток и почувствовала, как последние остатки Костиковой истории наконец-то отпускают. Хорошо. Именно этого я и хотела.

Музыка сменилась на что-то ритмичное, знакомое, из тех треков, которые заставляют двигаться автоматически. Я вышла на танцпол.

Танцевала я хорошо. Это не самоуверенность — это факт, который подтверждали все, кто меня видел в этом процессе, включая маму, которая говорила «Ника, ты танцуешь, как я в молодости», что само по себе было комплиментом, потому что мама в молодости, судя по фотографиям, танцевала отлично.

Капитан танцевать не пошел, и это неудивительно. Зануды не танцуют.

Он стоял у стены в белой рубашке, в джинсах, со стаканом воды, который ему кто-то дал, и смотрел на танцпол, словно нес почетный дозор. Красивый, зараза. Несправедливо красивый.

Посмотрела на него один раз. Потом еще раз. Потом решила смотреть на других людей, потому что медовуха плюс малиновая настойка плюс капитан Буров — это уже перебор переменных для одного вечера.

Музыка была хорошей, зал был теплым. Шар бросал на всех маленькие светлые пятна, и бабки в нарядных платьях танцевали рядом со мной без какого-либо смущения, и это было так искренне и так правильно, что я засмеялась просто так, ни на кого не глядя.

И вот тогда появился парень.

Высокий, примерно моего возраста, симпатичный в том необязательном смысле, который забывается на следующий день. Он подошел, что-то сказал, музыка была громкой, я не расслышала, взял меня за руку.

Я потанцевала с ним один трек. Он держался нормально, не слишком близко, не слишком далеко. Потом начался следующий трек, и его руки переместились на мою талию, и расстояние между нами сократилось так, что я почувствовала: пора.

— Все, спасибо, — сказала и отступила.

Он не отпустил.

— Еще один танец, — сказал с улыбкой, которая, видимо, должна была меня убедить.

— Нет, — потянула руку.

— Да ладно, — он потянул меня на себя.

И тут между нами появилось что-то, а точнее, кто-то. Дмитрий встал так, как встают люди, которые точно знают, сколько места им нужно занять, чтобы сказать все без слов. Потом все-таки сказал, негромко, спокойно, без агрессии, тем тоном, который хуже любого крика:

— Она сказала «нет».

Парень посмотрел на него. Оценил рост, плечи, выражение лица.

— Ладно, — сказал и растворился в толпе.

Я смотрела на Дмитрия.

Вот так. Просто встал и сказал «она сказала „нет“». Без сцены, без лишних слов. Просто встал между мной и проблемой и дал понять, что проблемы нет.

Это было… очень хорошо. Слишком хорошо. Мне очень понравилось.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Ты за мной следил?

— Я просто смотрел.

— Это называется следил.

— Это называется присматривал.

— Разница?

— Намерение.

Начался медленный танец. Певица запела что-то лирическое про лето, про ночь, про кого-то, кого ждут. Люди вокруг перестроились, нашли друг друга, обнялись.

Я посмотрела на Дмитрия. Он смотрел на меня.

— Потанцуй со мной.

— Вероника…

— Ты умеешь танцевать медленно?

— Умею.

— Тогда потанцуй со мной. Я прошу.

Медовуха. Настойка. Шар под потолком. Все это, вместе взятое, и ничто из этого — вот что было причиной того, что я протянула ему руку.

Он взял ее, аккуратно положил свою ладонь на мою талию, отойдя на правильное расстояние. Все было по правилам. Мы начали двигаться в такт. Капитан действительно умел танцевать. Это было неожиданно и почему-то очень логично одновременно.

— У тебя есть девушка?

— Нет.

— Была?

— Была. Давно.

— Почему расстались?

— Служба.

— Она не ждала?

— Я не просил ждать.

Это было сказано просто, без обиды, как факт, с которым давно разобрались. Но за этим простым ответом было что-то такое, что я не стала уточнять.

Я посмотрела на его лицо, оно было близко, потому что мы танцевали медленно и расстояние было небольшим. У него были хорошие ресницы. Длинные, темные, абсолютно несправедливые для человека с таким количеством правил и таким серьезным лицом.

— У тебя ресницы.

— У всех есть ресницы.

— Не такие.

Я осторожно потрогала их — одним пальцем. Он замер.

— Вероника.

— Молчи, — переместила руку на его щеку. Щека была теплой, чуть колкой. — Ты давно не брился.

— С утра брился.

— Значит, у тебя быстро растет.

— Вероника, ты выпила.

— Я знаю, — согласилась. — Это не делает твои ресницы менее несправедливыми.

Моя рука переместилась вниз, на предплечье, туда, где рукав рубашки был закатан. Мышца под пальцами была твердой, как у человека, который делает зарядку в пять тридцать утра тридцать лет подряд.

— Это тоже несправедливо, — сообщила я.

— Что именно?

— Все. Ресницы, руки, то, что ты встал между мной и тем типом. Все это совершенно несправедливо с твоей стороны, капитан Дмитрий Буров.

Он смотрел на меня, шар кидал на его лицо маленькие светлые пятна. Певица пела про летнюю ночь.

— Нам пора домой.

— Нет, — сказала. — На озеро.

— Какое озеро?

— Тут есть озеро. За клубом. Красивое. Я хочу туда.

— Вероника…

— Дмитрий, — уверенно взяла его за руку двумя своими руками. — Пойдем на озеро. Просто посмотреть. Ты же умеешь просто смотреть на что-то красивое без пункта в списке задач?

Он молчал секунду.

Две секунды.

Три.

— Веди.

Я улыбнулась и повела его к выходу. И совсем не думала о том, что делаю. Это тоже было новым.