Глава 21 «Сдавайся, капитан»

Дмитрий

Последнее утро началось не с будильника.

Проснулся сам в половине шестого, на пять минут позже обычного, что само по себе было симптомом. Лежал и смотрел в потолок, слушая тишину в доме, в которой появилось что-то новое, теплое, живое, чего раньше здесь не было.

Вероника спала рядом.

Она лежала на моей стороне кровати, точнее, строго говоря, на середине, потому что у нее была привычка занимать больше места, чем хотелось, и это касалось в том числе сна.

Волосы рассыпались по подушке. Одна рука была подложена под щеку, другая лежала поверх одеяла, и на запястье я увидел маленький след от вчерашней ветки, она зацепилась за куст смородины, когда мы возвращались с вечерней прогулки.

Я смотрел на нее и думал о том, что еще месяц назад это место было просто подушкой. Что месяц назад я приехал в Комарово с четким планом на четыре недели и ни разу не включил в этот план человека, который занимал бы половину моей кровати и все мое внимание одновременно.

Она постепенно открыла глаза, увидела меня. Несколько секунд просто смотрела.

— Ты давно не спишь? — тихо спросила.

— Недавно.

— Который час?

— Почти шесть.

— Противный час, — придвинулась ближе, положив голову мне на плечо. — Расскажи мне что-нибудь.

— Что именно?

— Что угодно. Просто говори. Я хочу запомнить твой голос.

Это была такая простая просьба. Именно поэтому она задела меня за живое.

Я говорил. О службе, но не о рапортах и приказах, а о том, что за ними стоит: как выглядит рассвет над сопками, когда стоишь в дозоре и небо меняет цвет так быстро, что кажется, будто кто-то торопится.

Об отце. О том, как он в пять лет впервые взял меня с собой на рыбалку и учил молчать у воды. Это был первый урок терпения, которому я научился раньше всего остального. О том, как однажды на учениях я заблудился в лесу и три часа шел на звук ручья, после чего понял, что у воды есть направление.

Она слушала молча, иногда просто так, без цели, проводила пальцами по моей руке.

— Я буду скучать по твоему голосу, — сказала она, когда я замолчал.

— Я буду звонить.

— Каждый день?

— Каждый день.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Вероника подняла голову и посмотрела на меня в полумраке.

— Дима.

— Что?

— Я тебя люблю, — произнесла это просто, без предисловий, без смущения, как говорят о том, что уже давно является правдой и просто ждало подходящего момента, чтобы стать словами. — Это странно, потому что ты зануда и у тебя двенадцать пунктов в списке дел. Но я тебя люблю.

Я смотрел на Веронику.

За тридцать лет жизни мне говорили это несколько раз. Но никогда — вот так. Просто, точно, с ямочкой на левой щеке и растрепанными волосами в половине шестого утра.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я. — Это тоже странно. Ты — хаос.

— Ты уже это говорил.

— Потому что это правда.

— И ты меня любишь, несмотря на это?

— Именно поэтому.

Вероника тихо засмеялась, уткнувшись мне в шею, и мы еще долго лежали так, пока за окном просыпалось Комарово, пока туман над прудом не начал рассеиваться и Антон не подал голос, требуя завтрак.

* * *

На станции было немноголюдно.

Мы ехали сорок минут в тишине. Не потому, что говорить было не о чем, а потому, что все важные и настоящие слова были сказаны накануне, и повторять их в машине казалось лишним.

Я нес чемодан, Вероника шла рядом, плечом к плечу, и перед входом в вагон остановилась, повернулась ко мне.

— Ну.

— Ну.

Долго, по-настоящему целовал ее на перроне, не думая о проводнице и расписании. Когда отстранился, по ее щекам текли слезы.

— Я не собиралась плакать.

— Я знаю.

— Это унизительно.

— Нет.

Вытер ее щеки ладонями, смотрел на ее мокрое, живое лицо, самое важное из всех, что я видел.

— Мне нужен твой хаос, — сказал я.

— Что?

— Ты — хаос. Но оказалось, что именно этот хаос мне и нужен.

Вероника рассмеялась сквозь слезы, сделала это нелепо и совершенно очаровательно. Поезд дернулся, двери начали закрываться. Она успела на секунду сжать мою руку. Потом дверь встала между нами.

Я смотрел, как поезд уезжает. Мелькнуло окно ее купе, Вероника подняла руку, я поднял руку в ответ. Платформа опустела.

Вот так. Уехала.

Постоял с минуту, потом пошел к машине, потому что стоять и смотреть на пустые рельсы красиво только в кино, а в жизни это просто холодно и бессмысленно.

Через два дня уехал и я.

Тихо, никому не говоря, подал рапорт о переводе в Петербург я еще в августе. Решение пришло в сентябре. Я держал его при себе, пока не убедился, что все точно, а потом решил, что о некоторых вещах лучше не объявлять заранее.

Лучше просто приехать.

В субботу вечером я взял рюкзак и билет до Петербурга. Нашел дом Вероники, Раиса Захаровна дала адрес — с обещанием молчать, поднялся на третий этаж, постоял у двери — дольше, чем перед любым оперативным совещанием.

Постучал. Вероника открыла в моей камуфляжной футболке, с книгой, с распущенными волосами. Увидела меня и замерла.

— Дима?

— Привет.

— Ты должен быть на службе.

— Я на службе. Просто теперь в другом месте.

Вероника смотрела на рюкзак, на штатскую куртку, на мое лицо.

— Ты подал рапорт о переводе?

— В августе.

— И молчал?

— Не хотел обещать то, в чем не был уверен, — сделал шаг ближе. — Когда стало точно, решил, что лучше приехать.

— Это совсем не по уставу, капитан, — голос дрогнул. — Приехать без предупреждения, стоять на пороге с рюкзаком, как будто это нормально. Буров! Ты ненормальный! Так не делают!

— В отпуске можно.

— Ты не в отпуске.

— Тогда это первое самовольное решение за десять лет службы.

Вероника засмеялась сквозь слезы, кинулась ко мне, я поймал ее, прижал к себе, обнял.

Хаос вернулся на место.

Значит, все правильно.