Эпилог «Сдавайся, капитан — это любовь»

Вероника

Октябрь в Комарово выдался золотым — таким, какой бывает только в учебниках по живописи, когда художник явно перестарался с желтой краской, но в итоге получилось именно то, что нужно.

Свадьба была второй за год, и баба Клава восприняла это как личное профессиональное достижение.

— Я ж говорила! — повторяла она каждому встречному еще с августа, когда мы только объявили дату. — Я ж с самого начала видела! Как только Дима приехал, я Раечке сказала: вот и пара для Никуши, помяните мое слово!

Мама сказала, что ничего такого она не говорила, и даже намекала, что баба Клава слегка переписывает историю в свою пользу, но спорить с ней было так же бесполезно, как спорить с осенью о том, что листья должны желтеть.

Гуси на этот раз были без венков. Антон в прошлый раз слишком уверенно расценил украшение как закуску, и мама решила не рисковать урожаем ромашек дважды.

Вместо этого Антон получил почетную миссию: стоять около нас во время церемонии и всем своим видом изображать торжественность момента. С задачей он справился неровно, в середине клятв громко крякнул, что все восприняли как одобрение, а сам он, скорее всего, просто что-то увидел на земле.

На мне было настоящее свадебное, легкое кремовое платье с тонкими рукавами, потому что октябрь в Комарово золотой, но не теплый. Дмитрий стоял рядом в форме, и это был единственный раз, когда я не возражала против военной строгости, потому что форма ему действительно шла так, что несколько гостей женского пола откровенно засмотрелись, и я мысленно отметила это с законной гордостью.

— Готова? — спросил он тихо.

— Готова, капитан.

— Это не по плану, — сказал он и улыбнулся. — У меня было расписание на двенадцать пунктов. Свадьбы там не было.

— Зато была я.

— Ты была главной нерешенной переменной.

— И как, решилась?

— Полностью, — сказал он и поцеловал меня прямо перед всем Комарово, прежде чем регистратор успел произнести соответствующие слова, что вызвало бурные аплодисменты и одобрительный возглас бабы Клавы громче всех остальных.

* * *

После церемонии, за столом, накрытым теми же белыми скатертями, что и в первый раз — баба Клава хранила их с почти религиозным трепетом, — разговор, как водится, перешел к свежим деревенским новостям.

— А вы знаете, — начала баба Клава, подкладывая себе пирога с капустой, — на Лесную улицу новый сосед приехал. Дом купил, тот, что у пруда поменьше, помните, Поликарповы продавали?

— И что? — спросила я, потому что вопрос явно требовал продолжения.

— Адмирал в отставке. Вдовец, — баба Клава произнесла это так, словно докладывала о важном стратегическом открытии. — Высокий такой, видный, лет шестидесяти пяти. Машина хорошая, дом обставил красиво. Один живет.

Иван Миронович за столом поперхнулся компотом.

— Клавдия Петровна, — сказал он осторожно, — вы это к чему?

— Я ни к чему, — сказала баба Клава с лицом совершенно невинным, что само по себе было достаточным доказательством обратного. — Просто рассказываю новости.

— У вас на этой улице уже один полковник женился и один капитан — благодаря вашим новостям, — заметила мама. — Теперь еще и адмирала как-то занесло. Кого вы там присматриваете теперь? Кто жертва?

— Никого я не присматриваю, — баба Клава поправила платок с достоинством оскорбленной невинности. — Просто думаю, что Зинаиде Петровне, что через два дома, уже шестьдесят два, и она одна с тех пор, как муж помер. А адмирал, говорят, человек серьезный, хозяйственный. Вот и подумала, может, как-нибудь забор там подровнять понадобится, а у Зинаиды как раз доски лежат с прошлого года.

Иван Миронович и Дмитрий переглянулись, на их лицах читалось отчетливо: «Боже, помоги тому адмиралу».

— Клавдия Петровна, — сказал Дмитрий серьезно, — вы понимаете, что это уже система?

— Это называется забота о людях, — отрезала баба Клава. — Вот вы, например, без меня бы до сих пор через забор переругивались.

Спорить с этим было решительно нечем.

* * *

Вечером, когда гости разошлись, а Антон уже спал у загона с чувством выполненного долга перед обществом дважды за год, мы с Дмитрием сидели на крыльце дома, того самого, где все началось с заколоченной доски и слова «гражданочка».

Он обнимал меня за плечи. Я прижималась к нему, глядя на пруд, в котором отражалась почти полная луна.

— Помнишь, мама рассказывала, как твой отец называл ее гражданочкой? — спросила я.

— Ага, а она его пенсионером. Но меня ты сразу называла капитаном.

— Точно, — я улыбнулась. — Хотя у тебя в тот момент в поезде вид был не капитанский, а скорее как у человека, у которого украли законное место.

— Ты сидела на моем месте.

— Я компенсировала это полностью, выйдя за тебя замуж.

— Несоразмерная компенсация, — заметил Дима, но в голосе была та самая теплота, которая делала любую его сухую фразу ласковой.

Мы помолчали. Где-то у пруда квакнула лягушка, осень уже подбиралась к холодам, но вечер был еще мягким, теплым, прощальным.

— Знаешь, — сказала я, — а ведь это я тебя поцеловала первая. В бане.

— Я помню каждую деталь.

— А я хотела сделать вид, что мне все равно.

— Получилось плохо.

— Получилось ужасно, — согласилась я и засмеялась.

Он повернул мое лицо к себе и медленно, спокойно поцеловал, без той страсти первых недель, но с чем-то более глубоким, что приходит, когда уже не нужно ничего доказывать.

— Сдавайся, капитан. Это любовь, — прошептала ему в губы.

— Это любовь, и я уже сдался, — ответил он. — Насовсем.

А где-то на соседней улице, в новом доме у маленького пруда адмирал в отставке распаковывал коробки и совершенно не подозревал, что баба Клава уже выбрала ему пару, заготовила историю знакомства и, вполне вероятно, уже планировала, в каком месяце лучше всего устраивать третью свадьбу в Комарово.