Глава 11. Другая сторона правды
Глава 11. Другая сторона правды
В коридоре непривычно тихо, но в моей голове всё ещё гремит канонада. Губы горят — я всё ещё чувствую на них вкус Даниила, а ладонь будто покалывает от его недавнего рукопожатия. Я буквально парю над полом, направляясь к своему кабинету, и каждый шаг кажется невесомым, будто я сменила рабочие туфли на балетные тапочки.
Я переступила через свою гордость. Растоптала её, сожгла на этом безумном поцелуе. И, Боже мой, как же мне от этого легко! Я проиграла эту войну, сдала все бастионы, но чувствую себя триумфатором, въезжающим в город на золотой колеснице. Пятилетняя обида, которую я бережно берегла, как старую мозоль, вдруг исчезла. Растворилась. Оказалось, что прощать — это не слабость, а просто возможность наконец-то начать дышать полной грудью.
Оставив Воронова отсыпаться под присмотром Семёна, я запираюсь в кабинете. Запах бумаги, антисептика и жасминового чая немного приводит меня в себя. Сажусь в кресло, смотрю на стопку историй болезни и ловлю себя на том, что улыбаюсь. В голове уже зреет план преступления: дождусь вечернего обхода, а потом тайком пронесу Воронову в палату кусок пиццы. Самой вредной, с пеперони и тягучим сыром. Генерал это заслужил.
Мечты о пицце прерывает резкий, бесцеремонный стук. Дверь распахивается, едва не слетая с петель, и в кабинет буквально влетает мужчина в полевой форме вместе с запахом улицы, дождя и крепкого табака. Лицо красное, на лбу — крупные капли пота.
— Доктор Белова? — едва переводя дух, рявкает он. — Майор Ковальчук. Слышал, генералу хуже? Что случилось? Опять откат?
Поднимаюсь, стараясь сохранять профессиональное спокойствие, хотя сердце всё ещё делает кульбиты.
— Успокойтесь, майор. Присядьте, — указываю на стул с потёртой обивкой. — Даниил Викторович просто… немного переусердствовал на тренажёрах. Болевой шок и переутомление. Сейчас он спит, показатели в норме. Это не рецидив, это обычное человеческое упрямство.
Ковальчук шумно выдыхает, стаскивает фуражку и вытирает лоб тыльной стороной ладони. Металлический звук его пряжки на ремне кажется в тишине кабинета слишком громким.
— Уф… Слава богу. А то мы тут уже на уши всё управление подняли. Медведь совсем себя не жалеет. Ох, простите, это его позывной…
Майор вдруг замолкает, прищуривается и начинает пристально меня разглядывать. Я невольно поправляю воротничок халата, чувствуя себя неуютно под этим рентгеновским взглядом.
— Послушайте, доктор… А мы с вами раньше не встречались? Приэльбрусье. Гора Чегет, кажется? Там ещё лавина сошла внезапно, полсклона накрыло. Вы там не были случайно?
Замираю, и в памяти всплывает пронзительный холод, хруст снега и серый туман, скрывший всё небо.
— Была, — отвечаю тихо. — Я в отпуске была, ещё интерном.
— В оранжевой куртке? — Ковальчук расплывается в широкой улыбке, обнажая неровный ряд зубов.
— Да… А вы откуда?..
— То-то я смотрю — лицо знакомое! — он хлопает ладонью по колену. — Вы тогда нам парня одного подлечили, в синем лыжном костюме. Ногу ему шинировали, кровотечение остановили. Спасибо вам огромное, Варвара Алексеевна! Если бы не ваша помощь, мы бы из него информацию не вытрясли. И не нашли бы остальные закладки…
Чувствую, как холодеют кончики пальцев, и перед глазами встаёт тот день. Парень в синем, скулящий от боли, мои окровавленные перчатки на морозе… И Воронов. Который тогда просто бросил меня в снегах, забрав моего раненого и высмеяв мою профессию.
— Что? Какую информацию? Какого террориста? — судорожно хватаюсь за край стола, чувствуя, как реальность начинает опасно крениться.
Ковальчук удивлённо приподнимает брови.
— Так вы не знали? Тот «лыжник» в синем и заложил первую бомбу под опору подъёмника. Вот и рвануло, лавину спровоцировало. Он ещё четыре штуки в туристической зоне заложил, гад. Если бы вы его тогда не спасли, он бы допроса не дождался — загнулся бы от шока. А так — почти всё удалось ликвидировать вовремя.
— Почти? — это слово царапает мне горло, как наждачная бумага.
Майор становится серьёзным. Он вертит в руках фуражку, рассматривая кокарду.
— На разминировании четвёртой генерала и зацепило. Он сам полез, времени не было сапёров ждать. Взрыв был направленный, его приложило крепко — осколки, контузия. Но Воронов через три дня из госпиталя под расписку сбежал. С дыркой в боку и перевязанной головой. Пытался пятую точку найти, шёл по следам того гада…
— И нашёл? — почти не слышу своего голоса.
— Не успел. Она уже взорвалась. Хорошо хоть, в старом заброшенном сарае, в стороне от троп. Жертв не было, только сарай в щепки. Но Даниил Викторович до сих пор себе простить не может, что ту, четвёртую, нечисто взял и потерял время.
Ковальчук встаёт, надевает фуражку и кивает мне.
— Ладно, пойду я. Главное, что живой. Спасибо ещё раз, доктор. За парня того. Хоть он и мразь, но жизни спасены.
Он уходит, и дверь закрывается с негромким щелчком. А я остаюсь сидеть, глядя на свои руки. Те самые руки, которыми я когда-то спасала убийцу.
Пять лет назад я думала, что Воронов бросил меня из пренебрежения к «лишнему балласту», и считала его чёрствым солдафоном, а он в это время лез на бомбу. А после истекал кровью и уходил из больницы недолеченным, чтобы спасти людей от взрыва. Пока я обижалась и лелеяла свою «травму», генерал самоотверженно делал свою работу.
В горле жжёт. Перед глазами всё плывёт, и обжигающая слеза скользит по щеке, капает прямо на историю болезни пациента из двенадцатой палаты.
Боже мой, Даниил… Что же я наговорила тебе тогда? Про «балласт», про «инфантильность»…
Закрываю лицо руками. Происшедшее видится с другой стороны, и это новое знание жжёт сильнее, чем любая обида. Я должна вернуться к Воронову. Прямо сейчас. И не с пиццей, а с чем-то гораздо более важным. С признанием того, что я никогда его не знала. И что я хочу узнать его по-настоящему.
Воронов
Просыпаюсь от того, что тишина в палате изменилась. Пустая и колючая, она вдруг становится тёплой, наполненная едва слышным дыханием и запахом, который я узнаю из тысячи. Варя.
Открываю глаза медленно, поскольку тело всё ещё кажется чужим, набитым мокрой ватой, а в пояснице тупо ноет после моего «рекорда» на тренажёре. Но когда вижу её — сидящую на краешке кровати, боль отступает. Адреналин, смешанный с какой-то детской, почти забытой нежностью, бьёт в кровь похлеще любого допинга.
Тот поцелуй... Он до сих пор горит на моих губах. Это не было жестом отчаяния. Для меня это стало личной победой, важнее всех генеральских звёзд. Я доказал себе — в первую очередь себе, — что даже в инвалидном кресле я всё ещё мужчина. Я значим и способен добиться ответных чувств от женщины, которая мне нравится.
Варя замечает, что я проснулся, и вздрагивает. Нервно поправляет халат и тут же тянется к тумбочке.
— Проснулся, герой? — её голос тихий, без тени ледяных ноток, которые звучали все эти дни.
Я смотрю на неё и чувствую, как внутри расслабляется тугой узел, который я затягивал последние дни. Всё, хватит. Война закончена. Мне больше не нужно язвить, не нужно провоцировать Варю, чтобы увидеть её настоящие эмоции. Барьеры пали, и я наконец-то могу просто быть собой.
— Проснулся, — хрипло отвечаю я и пробую улыбнуться. — Долго был в отключке?
— Достаточно, чтобы я успела сойти с ума, — она достаёт из бумажного пакета треугольный кусок пиццы, и по палате тут же разносится божественный, грешный запах базилика, пеперони и расплавленного сыра. — Держи. Тебе сейчас нужны углеводы. Только никому не говори, это же нарушение диеты.
Принимаю еду из её рук, наши пальцы на мгновение соприкасаются, и по руке проходит знакомый электрический разряд. Пицца на вкус — как сама жизнь. Тягучий сыр, острое мясо, хрустящая корочка.
— Вкусно, Варя. Невероятно вкусно, — ем, не сводя с неё глаз. — Но ты вкуснее.
Варя смотрит на меня в ответ, и в свете ночника я замечаю, как блестят её глаза, но не от радости. В уголках скапливается влага, и вот одна слеза — тяжёлая, прозрачная — скатывается по её щеке.
— Эй, ты чего? — я откладываю кусок на салфетку и тянусь к ней, перехватывая руку. — Варя, ну ты чего? Живой я, видишь? Чуть-чуть не рассчитал силы, с кем не бывает.
Но её прорывает. Варя всхлипывает, закрывает лицо свободной рукой, и плечи её начинают мелко дрожать.
— Даниил... какой же ты... — вскочив, она захлёбывается словами. — Я ведь всё это время... все эти пять лет... я тебя так ненавидела. За ту фразу на Чегете. За «лишний балласт». Каждое утро просыпалась и думала, как ты мог тогда проигнорировать меня и так легко перечеркнуть мою профессию, ранить мою гордость... Я так обижалась, Даня. И работала как проклятая, чтобы доказать, что я настоящий врач!..
Слушаю её, и моё сердце сжимается так, что становится трудно дышать. Её плач ранит мне сердце, и я чувствую её боль как свою собственную. А ещё осознаю, что симпатичная «Апельсинка», которая своим ярким жизнерадостным пуховиком придала мне сил сражаться дальше, и была моей Варенькой.
А я её не узнал, хотя слово «балласт» царапало слух.
— Варя, послушай меня... — тяну её на себя, заставляя снова сесть на край кровати. — Посмотри на меня.
Варя поднимает заплаканное лицо. Кончик носа покраснел, ресницы слиплись, и теперь я не понимаю, как не узнал ту отважную девушку. Что тогда, что сейчас она кажется мне самой красивой женщиной в мире.
— Я никогда не считал тебя балластом. Никогда. Тот день... Ты была такой яркой! Такой дерзкой и настойчивой… Почти залезла в вертолёт без разрешения. Но лететь с нами было опасно, и тебе стоило дождаться спасателей. Понимаешь?
Поглаживаю её по руке, понимая, что сейчас наступает момент полной честности. Не терплю двусмысленности, а сейчас в воздухе висит слишком много недосказанного. И я не хочу, чтобы Варя любила «героя» из рассказов сослуживцев, а хочу, чтобы она видела меня настоящего, со всеми достоинствами и недостатками.
— Вот я и наговорил тебе всякого, чтобы остановить отважную девушку-врача. Что сейчас, что тогда ты была настоящей Валькирией! И это мне в тебе очень нравится, Варенька.
Она прижимается лбом к моему плечу, и я чувствую, как её слёзы капают на мою футболку. Но теперь это были слёзы счастья.