Глава 10. Капитуляция

Глава 10. Капитуляция

Резкий, дребезжащий звук тревожной кнопки взрывает мой кабинет, скальпелем разрезая тишину. Следом — истошный крик Семёна: «Варвара Алексеевна! Там генерал… Скорее в зал!»

Я не иду, а лечу. Ноги сами несут меня по коридору, мимо мелькающих белых стен и удивлённых лиц медсестёр. В ушах пульсирует тяжёлый, глухой молот, а по спине продирает ледяной, колючий пот. Горло перехватывает спазмом. Только бы не сердце. Только бы не инсульт.

Влетаю в зал ЛФК. Запах пота, новой резины и озона здесь настолько густой, что кажется осязаемым. На полу, рядом с блестящим хромом нового тренажёра, лежит он.

Воронов. Глыба. Мой невыносимый генерал.

Он выглядит пугающе неподвижным. Лицо серое, как пыльный асфальт, на лбу выступили крупные капли пота, а белая футболка насквозь мокрая и прилипла к телу. В это мгновение я отключаю Варю и становлюсь «врачом». Это мой защитный кокон — холодный, стерильный режим профессионала, иначе просто сойду с ума от ужаса.

Опускаюсь на колени на жёсткий резиновый коврик.

— Семён, тонометр! Кислород! Носилки! — мой голос звучит как хлыст: стальной, ровный, без капли дрожи.

Пальцы прижимаются к сонной артерии, чувствуют горячую влажную кожу. Подушечками пальцев ловлю частый, нитевидный, но всё же живой ритм.

Живой!

Зрачки реагируют на свет фонарика. Дыхание прерывистое. Давление… низкое, критически низкое для такого гиганта.

— Болевой шок и истощение, — выдыхаю я, и на долю секунды маска врача даёт трещину. — Он просто выжал из себя всё до последней капли.

Пока мы перевозим Воронова в палату, слышно только мерный скрип колёс каталки по линолеуму и тяжёлое сопение Семёна. Когда перекладываем пациента на кровать, я выставляю всех и закрываю дверь на замок — этот звук кажется мне окончательным, как выстрел.

Когда остаюсь одна, присаживаюсь на край кровати, и в этот миг моя «крепость» осыпается мелкой крошкой, и вина накрывает тяжёлой, душной лавиной.

Это я его довела!

Своим ледяным взглядом, своим выглаженным профессионализмом и этим сухим, официальным «спасибо» за тренажёры. Я бросила генералу вызов, а он, как истинный солдат, понял его буквально и решил угробить себя на этих педалях, лишь бы не быть в моих глазах «инфантильным манипулятором».

В палате тихо, лишь тикают часы на стене и слышно глубокое, уже более ровное дыхание Даниила. Воздух здесь пахнет крепким чаем, который давно остыл на тумбочке, и лекарствами.

Я смотрю на огромную ладонь Воронова, лежащую поверх одеяла. Грубая кожа, мозоли, сеть мелких шрамов. Никогда бы не позволила себе этого, будь генерал в сознании, но сейчас осторожно накрываю его руку своей.

Другой рукой касаюсь его виска, убирая со лба влажные, жёсткие пряди волос.

— Дурак… какой же ты дурак, Воронов, — шепчу, и в горле встаёт горький ком.

Его ресницы вздрагивают. Сначала медленно, едва заметно, а потом генерал открывает глаза, и в них ещё плавает мутный туман боли, но Воронов узнаёт меня. Губы его дёргаются, пытаясь сложиться в привычную усмешку.

И тут меня прорывает. Весь страх, вся нежность и весь гнев выплескиваются наружу.

— Вы с ума сошли?! — я не говорю, а кричу, и мой голос вибрирует от едва сдерживаемых слёз. — Вы что творите, Воронов?! Решили умереть на этих железках, чтобы мне что-то доказать? Что именно? Посмотрите на меня!

Сжимаю его ладонь так сильно, что костяшки ноют.

— Мне не нужны подвиги ценой вашей жизни! Слышите? Мне плевать на показатели и графики, если вы будете лежать здесь трупом! Кто вам позволил так распоряжаться собой? Вы… вы просто невозможный человек!

Даниил смотрит на меня, и в его взгляде медленно проступает то самое тёмное, густое тепло, по которому я так скучала. Генерал не перебивает, лишь уголок его рта чуть-чуть дёргается вверх.

— Варенька… — хрипло выдыхает Воронов. — Это не «администрация центра» сейчас со мной говорит?

Осекаюсь на полуслове, и гнев моментально сменяется острой, пронзительной слабостью. Я всё ещё держу генерала за руку, и моё тепло перетекает в него, а его — в меня. Профессиональная дистанция, которую я так бережно выстраивала, превратилась в пепел под его тяжёлым взглядом.

— Нет, — отвечаю так тихо, что мой голос падает до шёпота. — Сейчас с тобой говорю я. И если ты ещё раз сделаешь нечто подобное, Воронов… я сама тебя пришибу.

В палате снова воцаряется тишина, но она больше не давит. Пальцы генерала в ответ едва заметно сжимают мою ладонь.

Осада закончена.

И я точно знаю, кто в этой битве вышел победителем.

Воронов

Смотрю на неё сквозь тяжёлую мутную пелену, и это лучшее видение за всю мою жизнь. Варя. Растрёпанная, с пылающими щеками, она кричит на меня так, будто я сорвал боевую задачу особой важности. Её пальцы впиваются в мою ладонь, и это показывает, что она до смерти за меня испугалась.

Внутри, под рёбрами, где ещё недавно была пустота, вспыхивает победный огонь. Попалась. Этот обморок стал не слабостью, а максимально эффективным тактическим манёвром (пусть и неосознанным), который пробил брешь в обороне Вари. Воспользуюсь моментом, чтобы окончательно закрепить успех.

— Варя… — мой голос звучит так, будто я наглотался битого стекла, хрипло и едва слышно.

Она моментально замолкает, замирая надо мной, и в её глазах — такая неприкрытая нежность вперемешку с ужасом, что у меня перехватывает дыхание. Я медленно, преодолевая сопротивление онемевших мышц, переворачиваю ладонь и переплетаю свои пальцы с её. Фиксирую добычу. Теперь ты никуда не уйдёшь, доктор Белова.

— Ты сама виновата, — шепчу я, заставляя её ловить каждый мой вздох. — Ты так старательно отгораживалась, а я... Я хотел, чтобы ты посмотрела на меня… Не как на пациента из двенадцатой палаты. А как на мужчину.

У Вари дрожит нижняя губа, и она мотает головой так, что рыжие волосы разметаются по плечам, как пламя.

Так красиво…

— Наклонись немного… — выдыхаю, прикрыв глаза, чтобы не ослепнуть от её великолепия. — Мне трудно говорить.

Она подаётся вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума. Я чувствую её тепло и тонкий, цветочный запах волос. И когда лицо Вари оказывается в считаных сантиметрах от моего, я рывком — насколько позволяют силы — подаюсь навстречу и впиваюсь в её губы поцелуем.

Вкусно. Горячо. По-настоящему.

Больше никаких игр, доктор. Теперь мы воюем на одной стороне.