Глава 9. Вкус пепла

Глава 9. Вкус пепла

Тишина в отделении в последние дни кажется оглушительной. С того памятного скандала мой телефон больше не разрывается от жалоб дежурных медсестёр, а Семён не заглядывает в кабинет с виноватым видом.

Воронов затих.

Генерал превратился в идеальную машину по восстановлению собственного тела: безропотно ест овсянку на воде, вовремя глотает таблетки и изнуряет себя в зале ЛФК так, что футболка после занятий становится мокрой от пота. Он наотрез отказывается от помощи санитаров, пересаживаясь в кресло сам, стиснув зубы и сжимая подлокотники до побеления костяшек.

Я давно уже остыла. Гнев, который казался таким праведным, выветрился, оставив после себя липкий осадок стыда. Теперь, проходя мимо двенадцатой палаты, я невольно замедляю шаг, надеясь услышать хотя бы одну едкую шутку или раскатистый бас Воронова. Но за дверью — только шум телевизора или сухая тишина.

Мне не хватает его запаха — этого убийственного коктейля из мятной жвачки и пряного мускуса, который раньше заполнял всё пространство. Ночью снятся его руки на моей талии, и я просыпаюсь с колотящимся сердцем, глядя в темноту спальни. Гордость мешает зайти и просто сказать: «Простите, Даниил Викторович, я перегнула палку».

Но всё меняется в четверг утром.

К входу в реабилитационный центр подъезжает огромный белый грузовик. Грузчики в синих комбинезонах осторожно выгружают ящики, обмотанные пупырчатой плёнкой, а я замираю у окна, не веря глазам. Это те самые реабилитационные системы с биологической обратной связью, на которые мне трижды ставили жирный крест в Минздраве.

— Можешь не протирать глаза, Варвара Алексеевна, — главврач подходит сзади, довольно потирая руки. — Твой «особый пациент» оказался благодарным человеком. Пара звонков — и наше оборудование приехало спецрейсом, минуя все очереди.

Внутри меня что-то обрывается. Радость смешивается с острым чувством вины. Воронов сделал это? Не для себя или для меня, а для всего нашего отделения. После всего, что я на него вылила?

Срываюсь с места и почти бегу по коридору. В руках — папка с документами, которая служит мне прикрытием, хотя пальцы дрожат так, что два раза выронила её по пути. У двенадцатой палаты замираю на секунду, судорожно поправляю халат на бёдрах и торопливо стучу.

— Войдите.

Голос Воронова звучит сухо и подчёркнуто официально.

Толкаю дверь и вхожу.

Генерал сидит в кресле у окна, на коленях мерцает экраном планшет. На мужчине тёмно-серое трико, подчёркивающее мощные бёдра, и чистая белая футболка. В палате пахнет свежестью и крепким чаем.

Воронов не отрывает глаз от экрана. Его лицо — застывшая маска из гранита. Под моей пристальной инспекцией не дрогнул ни единый мускул.

— Даниил Викторович, — начинаю я, и мой голос кажется мне чужим, слишком тонким и высоким из-за волнения. — К нам только что доставили оборудование. Новые тренажёры, те самые...

Воронов поднимает голову, и я делаю шаг вперёд, надеясь поймать хотя бы тень его прежнего взгляда — того самого, насмешливого и горячего. Но его глаза холодные, прозрачные, как лёд на озере. В них нет ни злости, ни тепла. Только бесконечное, ледяное равнодушие.

— Рад за ваш центр, Варвара Алексеевна, — произносит генерал, и каждое слово падает между нами тяжёлым камнем, образуя непробиваемую стену. — Надеюсь, это поможет вашим пациентам быстрее вставать на ноги.

Слова благодарности, которые я репетировала в коридоре, застревают в горле, словно ком сухой ваты. Хотелось сказать, как я тронута, как мне жаль за те слова про «балласт», но отстранённость Воронова действует лучше ледяного душа.

— Да... спасибо, — судорожно сжимаю папку, чувствуя, как ногти впиваются в картон. — Выражаю вам глубочайшую благодарность от администрации нашего центра. Мы крайне признательны за ваше содействие. Это существенно повысит качество реабилитации наших пациентов.

— Не стоит благодарности, — он снова утыкается в планшет, давая понять, что аудиенция закончена. — Рад был помочь.

Стою ещё секунду, глядя на его жёсткий профиль. Солнечный луч подчёркивает шрам на его скуле, который кажется сегодня особенно бледным. Звук его дыхания — ровный, размеренный — заполняет тишину палаты.

— У вас сегодня ЛФК в два, — делаю ещё одну попытку разрушить стену, что выросла между нами. — Постарайтесь не переутомляться.

— Я сам разберусь со своим графиком, доктор, — бросает он, не поднимая глаз.

Помедлив несколько секунд, выхожу в коридор и закрываю дверь максимально осторожно. Сердце ноет, а ладони, которыми я только что касалась дверной ручки, кажутся ледяными.

Я получила то, чего хотела, но почему-то эта победа на вкус напоминает пепел.

Воронов

Щелчок дверного замка звучит как финальный аккорд в затянувшейся прелюдии. Я держу лицо ещё пять секунд, вглядываюсь в пустоту коридора через стекло двери, пока образ Вари не растворяется окончательно. Только тогда позволяю плечам опасть, а из груди вырывается хриплый, натужный выдох.

Всё то время, что она стояла здесь, я был натянут как струна. Спина, пресс, ноги — всё превратилось в колоссальный мышечный зажим. Я демонстрировал сталь, независимость, гранит, а теперь чувствую, как тело начинает ныть от этой непосильной статики.

Смотрю на свои руки: костяшки белые, пальцы свело судорогой. Хочется швырнуть этот чёртов планшет в стену, встать на эти непослушные ноги, догнать Варю в коридоре и, прижав к стене, рявкнуть прямо в лицо: «Хватит! Заканчивай этот официальный бред! Посмотри на меня как раньше!»

Но я не двигаюсь. Воронов не бросает операцию на полпути. Ты хотела доктора и пациента? Ты их получила. Я буду гнуть эту линию, пока ты сама не взмолишься о пощаде.

В палату заходит Семён. Его бодрое «Пора на ЛФК, Даниил Викторович» кажется мне издевательством. Медбрат перевозит меня в зал, где уже блестит свежим пластиком и хромом то самое оборудование. Мой трофей. Моё искупление.

Я заставляю Семёна закрепить меня на новом тренажёре с биологической обратной связью. Экран перед глазами фиксирует каждое микродвижение, но мне плевать на графики.

Я начинаю работать.

Наказываю себя за то, что был с Варей холодным палачом, за каждое её дрожащее слово благодарности. Толчок. Ещё один. Мышцы бедра горят, их прошивает калёным железом, но я требую большего. Я вбиваю свои усилия в эти педали, как снаряды в землю.

В глазах темнеет. Пульс стучит в висках тяжёлым молотом: «Ещё. Ещё. Ты не балласт. Ты — сила». Запах пота, новой резины и озона мешается в один удушливый коктейль. Свет ламп начинает дробиться на тысячи острых осколков. Последний рывок, вспышка боли в пояснице, и мир внезапно сворачивается в одну чёрную точку. Гул тренажёра смолкает, и я проваливаюсь в спасительную пустоту, не успев почувствовать, как утыкаюсь носом в пол.