Глава 8. Бронебойный снаряд

Глава 8. Бронебойный снаряд

Сегодня запах хлорки, который стоит в коридоре, кажется мне особенно едким. Я иду к палате номер двенадцать, и каждый шаг отдаётся в висках тупой дробью. Последние три дня превратились в затяжную позиционную войну, в которой я стремительно теряю территории.

Мой план был прост: стать тенью, сухой функцией, голосом из динамика. Но Воронов, кажется, решил сжечь все мосты. Он саботирует каждое моё назначение!

Вчера выставил Семёна за дверь, заявив, что «у этого парня руки не из того места растут». Сегодня утром отказался принимать таблетки из рук старшей медсестры, требуя «своего лечащего врача».

Гневно толкаю дверь палаты. И та распахивается так резко, что ручка ударяется об ограничитель с коротким металлическим звуком.

Даниил сидит в кресле. На нём тёмно-синяя футболка, которая слишком туго обтягивает его грудную клетку, демонстрируя накачанные мышцы. Устало вздыхаю. Мне уже надоело бороться с пациентом, забирая личные вещи в гардероб. Воронов отказывался носить больничную пижаму, предпочитая трикотаж, и тот появлялся снова.

В палате работает телевизор — беззвучно мелькают кадры последних новостей, отбрасывая на лицо генерала синеватые блики. Окно приоткрыто, и от сквозняка занавеска вяло хлопает по раме.

— Что на этот раз, Даниил Викторович? — останавливаюсь в паре метров от него и, скрестив руки на груди, стараюсь сдерживать гнев. Пальцы впиваются в предплечья сквозь плотную ткань халата. — Медсестра жалуется, что вы не даёте поставить капельницу без личного присутствия лечащего врача.

Он медленно откладывает книгу на тумбочку. Стук переплёта о ламинированную поверхность звучит в тишине как выстрел.

— Ты сама сказала, что мой случай особый, — его голос низкий, вибрирующий, он заполняет всю комнату, не оставляя мне места для манёвра. — Так где твой хвалёный контроль? Или боишься, что я снова предложу тебе присесть?

Он делает движение рукой, будто приглашая сесть ему на колени, и я вижу, как на его предплечне вздувается вена. Воронов специально выводит меня из себя. Каждое слово, каждый жест — это вызов.

Внутри меня что-то натягивается. Тонкая, раскалённая проволока моих нервов, которая вибрировала все эти дни, натянутая до предела, наконец лопается. Жалость к себе, старая обида пятилетней давности, ярость от его близости и усталость от борьбы — всё это сливается в один клокочущий поток.

— Да как же мне надоели ваши капризы! — голос звучит громче, чем планировала. Я делаю шаг вперёд, почти вплотную к его креслу. — Хватит! Прекратите этот цирк!

Воронов прищуривается, в его глазах вспыхивает азарт. Он получил то, чего хотел — живую эмоцию.

— Какая страсть, доктор, — вкрадчиво шепчет генерал, и я чувствую запах его мятной жвачки. — Продолжай.

— Не «продолжу», а закончу! — я почти кричу, и мои руки начинают мелко дрожать. — Вы ведёте себя как избалованный пятилетний ребёнок, которому не купили солдатиков! Это не госпиталь, Воронов, где все доктора пляшут под дудку генерала! Это реабилитационный центр, а вы превратили его в персональный театр одного актёра. Ваша инфантильность просто зашкаливает! Неужели вы настолько зациклены на своём «я», что не видите ничего вокруг? Нарциссизм в терминальной стадии!

Хватаю со стола его стакан с водой и с силой переставляю его на край, чтобы просто занять руки. Стекло жалобно звякает.

— Думаете, весь мир должен вращаться вокруг вашего величества? Ваша завышенная самооценка — достаточное основание, чтобы изводить персонал? Вы хоть осознаёте, что ваши дешёвые манипуляции осложняют жизнь не только мне, но и десяткам людей? Я уже тысячу раз пожалела, что вообще связалась с вами! — я задыхаюсь, и слова вылетают рваными кусками.

Я так злюсь, что не могу остановить потока слов. Думала, отомщу… покажу Воронову, что я настоящий профессионал своего дела. А в итоге трачу нервы и время на солдафона, который не видит дальше своего раздутого эго!

Даниил втягивает воздух, чтобы что-то ответить, но я вскидываю руку, не желая больше слушать его издёвок. Внутри всё горит, и сердце колотится в самом горле, мешая глотать.

— Вы не в моём вкусе, генерал! — выплёвываю я, и эта ложь обжигает мне язык, но так хочется хоть немного задеть этого самодовольного типа. — Слышите? Такие твердолобые, самоуверенные мужики, которые привыкли только отдавать приказы, мне просто противны. Ищите себе развлечение в другом месте. Нанимайте платных сиделок, крутите романы с восторженными дурочками, которые будут заглядывать вам в рот. А я не буду вашей игрушкой! Меня не устраивает роль балласта, который вы сбросите, как только встанете на ноги и улетите в своё «великое будущее», даже не обернувшись!

Выговорившись, замираю, тяжело дыша. В палате становится оглушительно тихо. Слышно только, как на улице сигналит машина и тикают настенные кварцевые часы.

Моё лицо пылает, ладони вспотели. Я смотрю на генерала и вижу, как его лицо каменеет. Насмешка исчезает, губы сжимаются в тонкую линию. Воронов смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде сейчас столько холодной, концентрированной ярости, что хочется попятиться и скрыться за дверью. Но я стою.

— Значит, балласт? — его голос звучит пугающе спокойно. Это затишье перед бурей, и я кожей чувствую, как меняется давление в комнате.

Смотрю на его широкие плечи, на шрам, белеющий у ворота футболки, на его руки, вцепившиеся в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. В этот момент я от всей души ненавижу Воронова. И в этот же момент я до ужаса, до дрожи в коленях хочу, чтобы он сейчас встал и просто заставил меня замолчать.

— Прошу прощения… доктор, — говорит генерал таким тоном, будто жуёт стекло. Отворачиваясь к окну, добавляет: — Больше я вас не потревожу.

Я разворачиваюсь и пулей вылетаю из палаты, а дверь захлопывается с таким грохотом, который, кажется, слышит всё отделение. Я бегу к своему кабинету, ничего не разбирая перед собой. В голове пульсирует только одна мысль: я это сделала! Всё ему высказала.

Так почему же мне кажется, что я только что проиграла генеральное сражение?

Воронов

Дверь захлопывается с таким грохотом, что, кажется, со стен должна осыпаться штукатурка, а я смотрю в пустоту, и внутри всё кипит от ледяной, концентрированной ярости.

«Дешёвый манипулятор». «Нарцисс». «Инфантильный».

Слова Вари бьют наотмашь, точнее любого снайпера. Я привык к обстрелам, но бронебойное обвинение в подлости прошивает броню навылет. Неужели я действительно выгляжу в её глазах как мелкий игрок, готовый выбросить человека за борт, как только поправлюсь? Это слово «балласт»… оно жжёт изнутри. Я никогда не бросал своих, и слышать такое от неё — почти физическая боль.

Обычно женские истерики вызывают у меня только брезгливость и желание немедленно эвакуироваться. Но эта рыжая Валькирия… её гнев не оттолкнул, а, наоборот, ввинтил интерес к ней ещё глубже в душу.

Варя не просто кричала на меня, а выставила мне счёт. И, если быть честным с самим собой, в паре пунктов она чертовски права.

Поморщившись, я сжимаю подлокотники так, что дерево жалобно стонет. Хватит. Игры закончились. Весь этот дешёвый флирт, подначки и гусарство — в утиль. Если Варя хочет профессионализма и дел, она их получит. Я возьму эту пышную, неприступную крепость измором и безупречностью.

Варенька сама не заметит, как я стану единственной опорой, без которой рухнет весь её мир.

Теперь мы будем воевать по моим правилам, доктор. По-взрослому.