Глава 4. Укрощение строптивого

Глава 4. Укрощение строптивого

Телефонный звонок застаёт меня за разбором отчётов по закупке новых ортезов. Пластиковый корпус аппарата на моём столе дребезжит так настойчиво, будто сам знает — новости плохие.

— Варвара Алексеевна, — в трубке слышится всхлипывание, а на фоне — грохот упавшего железа. — Я больше не могу. Это не пациент, это какой-то… зверь! Генерал сказал, что мои упражнения — «детсадовская разминка для умственно отсталых», и швырнул гантель в стену. Там теперь дыра, а могла быть в моей голове! Я увольняюсь!

— Леночка, успокойся, — торопливо выдыхаю я, прижимая трубку плечом к уху и чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Где сейчас этот пациент?

— В малом зале ЛФК. Сидит… злится так, что сердце останавливается. Я туда больше ни ногой!

Кладу трубку и судорожно втягиваю воздух носом. В кабинете пахнет старой бумагой и моим остывшим чаем с чабрецом. Работа заведующей — это не только белые халаты и заумные диагнозы, это ещё и постоянное латание дыр в чужом терпении. Я решительно встаю, поправляя халат, который натянулся на бёдрах. Мои каблуки выбивают быструю дробь в тишине коридора, я едва не бегу мимо палат, из-под дверей которых тянет кварцем и запахом каши.

У зала ЛФК на секунду замираю, успокаивая биение сердца. С той стороны двери доносится тяжёлое, рваное дыхание и звук удара кулаком по кожаному покрытию кушетки. Глухой, плотный звук.

Я рывком открываю дверь.

Зал встречает меня запахом резины, старых матов и разогретого мужского тела. Даниил Воронов сидит на низком тренажёре, и его спина — огромная, изборождённая шрамами — кажется чужеродным объектом в этом стерильном пространстве с зеркалами и шведскими стенками. На генерале серая майка, промокшая на груди, и тренировочные штаны, из-под которых виднеются его неподвижные, тяжёлые стопы.

— Значит, гантелями кидаемся, Даниил Викторович? — мой голос звучит сухо и звонко, отражаясь от кафельных стен. — Решили, что здесь поле боя, а Леночка — вражеский диверсант?

Воронов медленно поворачивает голову. Его лицо пылает, на виске бьётся жилка, а в стальных глазах столько ярости, что воздух в зале, кажется, становится гуще.

— Это не упражнения, Белова, — рычит он, и его бас вибрирует у меня в грудной клетке. — Это издевательство. Зачем заставлять меня сжимать резиновый мячик, когда я должен учиться ходить? Ты смеёшься надо мной?

Неторопливо подхожу к нему и беру с пола тот самый мячик — ярко-оранжевый, упругий, пахнущий дешёвым латексом.

— Чтобы ходить, генерал, нужно сначала научить ваши нервы подавать сигнал. Ваши ноги сейчас — как телефонная линия после обрыва. Мы чиним кабель, а вы плюёте в монтёра.

Я подкатываю стул и сажусь прямо напротив мужчины. Так близко, что чувствую жар, исходящий от его тела. Его колено, обтянутое серой тканью, почти касается моего бедра, и кожу будто покалывает.

— Руку, — сухо командую, протягивая ладонь.

— Что? — он недоверчиво хмурится.

— Руку дайте, Воронов. Будем делать «детсадовскую разминку» вместе.

Он нехотя протягивает огромную пятерню. Его ладонь горячая, шершавая от мозолей, она почти полностью закрывает мою. Я вкладываю оранжевый мяч в его пальцы и накрываю его руку своей. Мои пальцы, прохладные после кабинета, заставляют его вздрогнуть.

— Сжимайте, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Медленно. Чувствуете, как напрягается предплечье?

Он сжимает, и под моей ладонью перекатываются его жёсткие сухожилия. Нас разделяет пара сантиметров, и я вижу каждую золотистую искорку в его зрачках. Между нами начинает искрить — и это не статическое электричество от резинового мата. Это чистая, концентрированная враждебность, смешанная с чем-то густым и горячим.

— Ещё раз, — безжалостно требую я. — Сильнее!

— Ты дразнишь меня, Барби? — выдыхает он, и меня касается его мятное дыхание. — Садишься так близко, трогаешь… Думаешь, не вижу, как ты на меня смотришь?

— Я всегда так смотрю на пациента с нарушением проводимости, — я нарочито медленно провожу пальцем по его запястью, там, где бьётся пульс. — Если он ведёт себя как капризный мальчишка.

Его пальцы на мяче сжимаются так, что латекс жалобно попискивает.

— Мальчишка, значит? — его голос падает до опасного шёпота. — Хочешь проверить, на что способен этот мальчишка, Варя?

— Хочу, чтобы этот мальчишка сделал ещё десять повторений, — я не отвожу взгляда, хотя внутри всё дрожит от самоуверенного напора этого самца. — А потом мы перейдём к подъёму стопы. И вы будете делать это до тех пор, пока я не увижу прогресс. Или пока вы не попросите пощады.

— Я никогда не прошу пощады, — Воронов делает рывок вперёд, сокращая между нами дистанцию. Его лицо теперь в сантиметре от моего, и я отчётливо вижу мелкие капельки пота над его верхней губой.

— Вот и отлично, — я улыбаюсь, хотя моё дыхание сбивается. — Значит, переходим к шведской стенке. Семён! Помоги пациенту занять позицию.

Резко встаю, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Мои бёдра обтянуты тонким хлопком халата, и я кожей чувствую, как Воронов сверлит меня взглядом, когда Семён помогает ему перебраться к снаряду.

Следующий час превращается в изысканную пытку для нас обоих. Я стою за спиной генерала, придерживая за талию, когда он пытается удержать равновесие, ухватившись за деревянную перекладину. Вдыхаю ароматы лака и мела, а мои ладони горят от прикосновения к бёдрам мужчины — твёрдым, как гранитные глыбы.

— Выше колено, Воронов! — громко приказываю, преодолевая гул в собственных ушах. — Не жалейте себя!

— Да ты садистка, Белова! — хрипит он, и я вижу, как от напряжения у него на лбу вздувается вена.

Генерал пахнет солью и звериным упрямством. Каждое его движение — это борьба. Каждое моё касание — это вызов. Когда я поправляю его ступню, мои пальцы задерживаются на его лодыжке чуть дольше, чем нужно. Я чувствую, как его тело отзывается на каждый мой жест — не болью, а коротким, жадным импульсом.

В зале становится невыносимо душно. Кондиционер гонит холодный воздух, но он не спасает. Я вижу, как Воронов смотрит на мои губы, когда я отдаю очередную команду. Вижу, как он стискивает зубы, когда я прижимаюсь грудью к его лопатке, помогая выпрямить спину.

— Всё, — устало выдыхаю я, когда часы на стене показывают семь вечера. — На сегодня хватит.

Воронов тяжело оседает в кресло, которое Семён вовремя подкатывает сзади. Его грудь ходит ходуном, на широком лбу блестит пот.

— Знаешь, Барби… — он вытирает лицо краем майки, обнажая полоску крепкого живота с отчётливыми кубиками пресса. — Ты права. Это не детская разминка. Это допрос с пристрастием.

— Рада, что вы оценили, — я поправляю растрепавшуюся прядь рыжих волос, отвожу взгляд от его торса и чувствую, как горят мои щёки. — Завтра в то же время. И попробуйте только швырнуть в кого-нибудь гантель — я заставлю вас делать упражнения Кегеля.

Воронов выдаёт короткий, лающий смешок, в котором больше нет злобы, но появилось нечто гораздо более опасное — азарт охотника.

— Предпочту, чтобы эти упражнения делала ты… Подо мной.

— Не мечтайте, генерал.

— Посмотрим, Варя. Посмотрим, у кого из нас первого сдадут нервы.

Выхожу из зала, не оборачиваясь. Мои ноги кажутся ватными, и в коридоре клиники, наполненном тишиной и вечерней полутьмой, прислоняюсь к холодной стене. Сердце колотится в горле. Счёт 2:1 в мою пользу. Или не в мою? Я уже не уверена, кто в этой игре охотник, а кто — добыча.

Воронов

Каждая «детская» попытка сжать этот нелепый мячик даётся мне с трудом, но я готов делать это вечность, лишь бы Варя не убирала свою ладонь. Когда она накрывает мою руку своей, прохладной и мягкой, по телу проносится такой разряд, что искры в глазах — это уже не от боли в позвоночнике.

Я рычу для вида, жалуюсь на «бабские методы», а сам ловлю каждый её выдох, впитывая аромат ванили и чего-то неуловимо цветочного, от чего в голове начинается форменный хаос.

Ощущать упругую грудь, прижимающуюся к моей спине — это пытка похлеще любого допроса. Я притворяюсь, что подчиняюсь медицинскому авторитету доктора, но на деле просто схожу с ума от близости этого роскошного тела.

Когда Варя помогает мне выпрямить спину, я едва сдерживаюсь, чтобы не забить на все приличия и не притянуть её к себе. Не усадить на колени. Хочется смять этот крахмальный халат, задрать подол, почувствовать женщину кожей, а не через слои хлопка.

Валькирия думает, что дрессирует зверя, а тот просто выжидает удобного момента, чтобы наброситься на желанную добычу.