Глава 49. Илья

Запах спирта разъедает ноздри, но это ничего…

Главное, успел! И пожар по дому не распространился. Сработали вовремя, коллеги!

- Все буянишь, Илья Владимирович! - громко и со смехом интересуется Зарьков, перевязывая мою окровавленную ногу.

Действует грубовато, гад. Это он мне разбитое лицо забыть не может.

Сжимаю челюсти до хруста.

- Годы идут, а ты не меняешься?

- Выходит - не меняюсь. - отвечаю мрачновато. - Когда умеешь плавать, тонуть не получается…

- В этот раз что? Снова из-за своей Чумы попал?

- Сейчас уже за нашего с ней внука отдувался. - вздыхаю и пытаюсь найти удобное положение для спины.

Все болит - и никакой обезбол не помог.

Вот такая она чертова старость, да? Болючая?

Поясницу опять резким спазмом прошибает, словно в нее сотни стекол врезаются. Даже если несколько - крайне неприятно. Это я сегодня прочувствовал на собственной ноге.

- Ого! За внука! - восклицает на всю процедурную. - Здорово!

- А Чума, между прочим, давным-давно Александрова… - говорю предупреждающе.

- Ладно-ладно. Я уже не претендую. У самого такая Чума дома, что самому завидно.

Я качаю головой.

Такой Чумы, как у меня, ни у кого нет. Пиздит как дышит.

Зарьков…

Голова сейчас квадратная плюс четверть века пролетела, но ту драку за дискотекой в начале двухтысячных помню отлично. Как и то, из-за чего весь тот сыр-бор начался: услышал я в мужском туалете, что Заря с парнями поделился своим желанием Олю домой проводить и присунуть. Понравилась ему сильно.

Пиздец.

Понравилась….

А я был дико влюблен, и любое посягательство на мою девушку выводило из себя. Мог и сам присунуть за такое.

Пришлось забить стрелку за ДК.

Эх, молодость…

- Ну и что там внук? Зачем ты за ним в окно полез, бессмертный? Через дверь не получилось?

- Отец у него - с приветом. Вот зачем…

- Этот тот, который с фингалом под глазом в коридоре мается?

- Он самый… - ворчу и сдвигаю перебинтованную голень.

Плечом выбить не получилось, пришлось воспользоваться ногами. Осколков была - тьма. И крови. Хорошо, что только моей.

Еще и поясницу по итогу прихватило. Как всегда - все вовремя.

- Со спиной что? - спрашиваю.

- По твоему рентгену предположу - радикулит.

- Серьезно? - отчего-то весело становится. Ржу. - Прям так и радикулит?

Да не… фигня какая-то.

- Никогда еще не видел, чтобы мужик так диагнозу радовался! - Зарьков избавляется от перчаток и моет руки в умывальнике. - Оле позвони, пусть тебя заберет, больного.

- Сам доберусь, - пытаюсь сдвинуться с места, но получается с трудом - поясницу будто кувалдой приложило, а ногу - рвали голодные волки. - Звонить не буду.

Я, вообще-то, жениться хочу. Снова на Оле. Вдруг поймет, что товар уже не первой свежести, потому что ношеный, и откажет.

Так что перетерплю.

- Куда ты такой красивый сам собрался? - Зарьков шумно вздыхает и идет на выход. - Ладно. Посиди пока тут, Александров. Я пойду в ординаторскую. Бумаги по тебе заполню…

Едва скрывается за дверью, в проеме появляется Зайцев. Глаз совсем заплыл, но мне так даже нравится. Идет ему очень. Как на него шили.

Это ж надо было придумать: закрыть Сола так, чтобы он не мог выбраться изнутри.

Хорошо, что между всеми дежурными по городу установлена связь.

Я как раз навтыкал нашим старшим родственникам и ехал к Оле, когда прилетела разнарядка о возгорании в доме Зайцева.

Пятый этаж, но все же…

Позвонил Соломону. Тот весь в слезах, бедняга. Задымления он не чувствовал, но испугался пацан страшно. Машины с сиренами окружили дом, кругом паника, люди бегают, а ребенок даже выбраться из квартиры не может. Еще и запуган отцом - в случае чего ни деду, ни матери не звонить. А то хуже будет.

Убил бы. Хочется это «хуже» ему причинить, потому что безнаказанность всегда порождает систему. Человек должен прочувствовать наказание, ощутить его горький вкус. Только так исправится.

- Илья Владимирович, - с видом виноватого школьника, курящего за школой «LM» синий, заходит. - Я же не знал, что так все получится… Дом у нас новый, маргиналы не живут. Ну что с ним могло случиться?

- Пожары случаются и во дворцах, дурья твоя башка.

- Простите. И за поведение мое. И что звонками надоедал. Вел себя некультурно, угрожал.

- Старый я уже, по стрелкам бегать. - потираю поцарапанные о его рожу костяшки.

- Сильно накрыло, что вы в мои дела лезете.

- Да больно ты мне сдался. За сына твоего обидно.

Я чувствую, как снова закипаю.

Вот мозги, да? И ведь не видно их глазу, а в этом случае прямо уверен - нет их. Или пустота глухая, или предельно мало. На донышке. По стенкам мелкими мазками размазаны.

- На хрена ты его вообще забираешь, если вечно одного оставляешь? Еще и на окна замки поставил. На хрена тебе сын?

- Нет, ну вы тоже меня поймите…

- Весь внимание…

- Ваши дети с чужим мужиком в доме не росли… - бычит.

Это правда. И спасибо за это Оле.

Но гаденыша это не оправдывает.

- Оттого, что ты его запираешь, запугиваешь и с учебой наседаешь, он тебя больше любить не станет. Вырастет - пошлет. И это в лучшем случае.

- Бывает перегибаю, - потирает затылок своей большой накаченной рукой. - Согласен.

Я вздыхаю.

Что взять с такого? Только опыт - все люди разные.

- Полине его отвези. Перепугался сегодня. - превозмогая боль, скидываю ноги на пол.

- Отвезу, - неохотно, но соглашается. - И одного больше не оставлю. Обещаю.

- Иди уже… Обещает он…

Захватив обувь, двигаюсь в сторону коридора. Там падаю на скамью, обитую дерматином, и отваливаюсь на стену.

Мимо проходит медсестра, интересуется, потом появляется Зарьков. С выпиской.

Прощается.

А я сижу… Глаза прикрываю. Сил, честно сказать, никаких.

На морально-волевых вывожу.

Ну и денек выдался. Степень обожания семейных посиделок прошибла потолок, еще и Оля психанула. Будто мать мою не знает.

Улыбаюсь. С закрытыми глазами лыблюсь. Как идиот. Сорок три - а все заводится, как девчонка. С пол-оборота. И чем я такой Оленьке не пара? Подрался вот опять, окно выбил, внука спас.

Так и получается: она теперь Александрова, а я - Чума.

От скромного юноши-футболиста ничего не осталось.

- Илья! - слышу родной, запыхавшийся голос со всхлипом и все еще улыбаюсь, рассчитывая на галлюцинации. - Илюша! Ты как?

Разлепив веки, шалею.

Не галлюны это.

Приехала.

Осматривает мою ногу и, прижав дрожащую ладонь к губам, горько плачет. Как тогда… возле ДК. В нашей бурной молодости, которая пахла надеждами на светлое будущее.

Пойти, что ли, Зарькову еще раз «фонарь» оформить, за то, что присунуть ей хотел?

Вот сейчас прям зла на него не хватает.

- Ну чего ты? - спрашиваю устало, рассматривая теплую горнолыжную куртку, и любимую малогабаритную юбку в сочетании с высокими сапожками. Походу… дама моя в спешке собиралась. - Живой я. Оцарапался самую малость. Нормально.

- Нормально?

- Я как огурчик.

- Огурчик?

- Ну… немного маринованный… - верчу ладонью в воздухе.

Олька садится рядом и утыкается носом в мое правое плечо. Становится сыро, потому что плачет теперь уже навзрыд, а в начале коридора появляются наши дети.

- Привет, пап, - тихо говорит Артем и оседает на лавку напротив, снимая шапку.

- Привет, сын! - киваю и тяну левую руку, чтобы погладить Олю по голове. - Ну все-все! Чего ты сырость развела?

- Ты как папочка? - Настена целует меня в щеку, вытирает слезы и садится к брату, который тут же ее приобнимает за плечи. - Идти не можешь, да?

- Да вот еще новости… Я все могу, - хорохорюсь. - Так… Думал, отдохну здесь немного.

Спина и правда отпускает. Хорошо становится, аж душа радуется.

Так и сидим.

В травме сегодня странно пусто.

Свет на наши лица падает тусклый, а на сердце ясно. Бывает же такое?

Оля тихо плачет, а я с гордостью и грустью смотрю на наших взрослых детей. Какие они выросли… хорошие. Хорошие люди - вот что главное.

Для каждого родителя его дети - лучшие, но мои все равно какие-то особенные, потому что они и меня лучше.

Артем - с чемпионским характером, цельный, при этом какой-то деликатный. Слова подбирает, чтобы человека не обидеть. Этой чуткости… вот чего во мне никогда не было.

Настена моя…. Я ее вообще любую бы любил, но она получилась женственной и при этом мудрой. Даже в своем юном возрасте. А еще очень-очень красивой. О такой дочери только мечтать…

И вообще.

Увидел бы себя в версии десятилетней давности, обязательно спросил бы: как так можно было умудриться - все проебать? Ну ссоритесь вы, недопонимания, безденежье, подруги околодные - бывает. На хрена разводиться?

- А давайте в «Города»? - с вымученной улыбкой спрашиваю и вновь прикрываю глаза.

Уже счастливо.

Они - здесь. Больше ничего не надо.

А игры - наше семейное.

- Нижний Новгород, - начинает Настя с азартом.

- Даллас, - брат ее поддерживает.

- Саратов, - это уже я.

- Волгоград, - шмыгает носом Олька и поднимает на меня заревленные, темные глаза. На ресницах зависли слезы. Завораживает.

- Дубна.

- Анапа.

- Арзамас, - Оля шепчет.

- Сочи, - глаз с нее не свожу. Любуюсь.

- Иваново.

- Орел.

- Лобня… - Оля, окончательно успокоившись, совершает попытку улыбнуться.

- Я… люблю тебя, Лель! - говорю ей, ненадолго прижимаясь к теплому лбу губами и отдаляясь.

- И я тебя, Илья ! - она хватает мой свитер и тянет на себя.

Целует коротко. Хочется подольше, но дети смотрят. Ладно уж.

Настена подбегает и обнимает. Сразу нас двоих.

- И я вас люблю.

- И я… - чувствую на плече руку сына.

Впору самому сырость развести.

День получился охренеть каким длинным, но одним из самых в жизни запоминающихся. Если дочке я в любви еще признаюсь, то с сыном только в детстве такое было. А это ведь важно. Чтобы человека любили… Особенно родители. Год тебе или пятьдесят - нет здесь разницы.

Но… без перебора тоже.

Хлюпики нам, Александровым, не нужны.

- Ну ладно, ладно… Стоп. Развели тут тоже… рекламу майонеза. - недовольно ворчу и, разогнав детей, с трудом поднимаюсь на ноги.

Хреново мне.

Штормит и чувствую, как вены на шее кровью наливаются, но терплю.

- Мам… пап… А поедем к нам? - зовет Артем. - Ну серьезно… Бабушка Тамара уже все осознала. Ты ей такую головомойку устроил, что она уже и перед бабушкой Аленой извинилась. А та в дорогу Генке с Маринкой настойки своей дала. И мы ведь так чемпионат и не отметили…

- Поехали, - решаю, со скрипом нагибаясь к полу. Рассматриваю свои разодранные новые драндулеты. И как теперь мне такой супруге соответствовать? - Но мне завтра на работу…

- И не мечтай. У тебя больничный! - голосом строгой жены постановляет Оля.

Семья - она на то и семья.

Чтобы все можно было простить и дать еще один шанс.

Чтоб были люди, которые скажут, что ты заработался и пора бы отдохнуть.

И был стимул улыбаться, даже превозмогая боль. Ведь расстроятся… А расстраивать любимых не хочется.

К Полине и Артему возвращаемся с сыном - моя машина так и осталась возле дома Зайцева. Оля засыпает у меня на груди, а я дышу ароматом ее волос и слушаю песню «Любэ», льющуюся из динамиков грустно и правдиво.

«Струйкой дым понесла тишина,

Запечалилась в небе луна.

Ну и пусть, мне печаль не страшна

Главное, что есть ты у меня…»

Возвращаемся с ощущением, что прошло как минимум пару дней, а не три часа.

Пока мать с виноватым, почти как у Зайцева, лицом причитает над моей забинтованной ногой, Алена Кирилловна выдержанно мне кивает, опускает глаза и недовольно качает головой.

В доме уже не так много людей. Марина с Генкой уехали. Валера с Аленой - слава те Господи…. тоже.

Остались все наши.

Дети, включая Сола, носятся по дому, а Оля стягивает куртку, поправляет нижний край легкой кофточки на мелких пуговицах и приглаживает волосы.

- Илья Владимирович! Спасибо вам большое! - благодарит Полина за сына.

Рассказал, значит, батя.

- Да не за что.

- Давайте за стол сядем, окрошку ведь так и не попробовали.

- Точно…

- А квас у вас есть, Поль? - Оля, тепло приобняв невестку, доброжелательно интересуется и ведет ее на кухню.

- Нет. Но можно купить в нашем поселковом магазине… - та отвечает растерянно.

Одного фирменного Олиного взгляда хватает, чтобы я ответил:

- Понял. Сейчас купим.

- И зеленушки, Илюш, побольше. - оборачивается.

Красивая, манящая, моя. В любом возрасте молодая.

Артем со мной собирается. Жду.

Дом заполняется обычной привычной возней. Дети дерутся, с кухни доносится стук шкафов, из ванной - звук льющейся воды.

А потом мы с сыном молча топаем в супермаркет по только что выпавшему снегу. Медленно топаем - хромаю. Покупаем все по списку, и на обратной дороге я собираю любимой букет из наших фотографий, что сдираю со всех информационных досок.

Почему-то, кажется… это страшно романтично.

Один снимок прячу в карман - уж больно нравится, как сдвинутое пальто Оли демонстрирует кружевной край чулочка. Пусть будет. На память.

Новая, доведенная до ума совместными усилиями окрошка кажется невероятно вкусной, а время с семьей - незабываемым, хотя спина еще тянет. И нога отстегивается. Действие обезболивающего укола заканчивается.

А перед сном долго маюсь на неудобном диване в гостиной, боясь потревожить сопящую в шее Олю и Лешку, вырубившегося с нами, при этом чувствуя себя счастливым.

Счастливым человеком, в голове которого весь вечер звучит легкий мотив из «Любэ»:

…А ты там, там, там, где смородина растет

И береза тонким прутиком песок метет

А ты там, где весна, а я здесь, где зима

Но это ничего ведь, правда?

Конечно…

Вздыхаю и обнимаю хрупкие женские плечи, прижимая их к себе.

- Главное - что есть ты у меня!