Глава 12 Кирилл

Взбираюсь всё выше и выше… Горячими, обжигающими струями по лицу стекает дождь, застилая глаза. Ноги соскальзывают, слабеют руки, и я срываюсь вниз — в чёрную пугающую бездну. Перед глазами, будто быстро сменяющиеся слайды, проносится вся моя жизнь... как короткие обрывки сна — бесчисленные и бессмысленные. И в этой стремительной дикой фантасмагории каким-то чудом выхватываю ЕЁ взгляд… слышу голос… И цепляюсь за острые скалы, ломая кости, сдирая кожу, беззвучно рыча от раздирающей боли… Но остаюсь здесь, на поверхности. С ней… ради неё.

Сквозь собственное свистящее дыхание и громкое биение сердца в сознание продирается знакомый и очень встревоженный голос:

— Э, Геныч, глянь, он там хоть живой?

И тут же будто стадо бегемотов пронеслось совсем рядом, сотрясая мою без того гудящую голову.

Чёрт, неужели я отключился? Или уснул?..

— Кирюха! — сипит над ухом Женёк, а рычание Геныча взрывает мозг:

— Жек, твою мать! Где эта злогребучая кнопка?!

— Да живой я, не орите, — приоткрываю пудовые веки. — Задумался просто… Попить дайте…

— Задумался он, задрать тебя в пассатижи! — ворчит склонившийся надо мной Геныч. — Хлебай давай! Ток осторожно, мечтатель хренов. Бля-а, я от таких переживаний аж все линии жизни себе погнул!

Женёк заржал, как дурной жеребец на выгуле, а я едва не захлебнулся водой.

— Я про ладони говорю, придурки! — обиженно уточнил Геныч. — Небось, какую-нибудь гадость подумали. Жек, хрен ты ржёшь?

— Думаю, что хиромант из тебя херовый. А погнул ты подлокотники у кресла, чувствительный наш!

— Кирюх, заметь, он первым перешёл на оскорбления, — Геныч отставил воду и уселся на край моей кровати, комично нахмурив брови и сложив руки на коленях. А Жека поучительно заметил:

— Хиромантия, Геныч, — это наука о линиях и буграх на твоих ладонях.

— Не-э, Жек, херо-мантия — это специальная накидка, защищающая твой любознательный бугор от нежелательных последствий! Но!.. Ежели бугор дальше твоей мозолистой ладони не путешествует, то и мантия ему ни к чему. Хотя тут важно не увлекаться, чтоб линии судьбы не постирать. А кстати!..

И внимание Геныча сосредоточилось на мне.

— Кирюх, так уж и быть, я, как твой добрый друг и очень деликатный человек, не стану спрашивать… — он делает многозначительную паузу и вопросительно смотрит на меня. — Но почему мы только сейчас узнаём о твоих перелётах? Мы ведь с Жекой могли хотя бы … А-а, сука!.. Ты втихаря мотался мимо своих друзей, как хер по деревне, и ни разу не попросил помощи! Почему?!

— Кирыч, у тебя есть право хранить молчание, — лыбится Женёк. — Но мне, если честно, тоже очень интересно.

Наверное, я должен засмущаться и растеряться под испытующими взглядами моих друзей, но ни хрена подобного. И уж Геныч меня обязан понимать, как никто другой. Ведь он сам, стараясь быть в курсе всего, что происходит с его друзьями, собственные проблемы держит глубоко в себе. Мы все знакомы уже больше десяти лет и когда-то были свидетелями страшной трагедии, после которой наш друг сильно изменился. Сейчас-то мы привыкли и почти уже не вспоминаем, каким был раньше Гена Цветаев. И всё же кое-что осталось неизменным — Геныч по-прежнему самый надёжный друг, лучший в мире сын и высококлассный боец... А, ну да — и ещё в каждой бочке затычка!

— О чём ты ещё не станешь меня спрашивать? — интересуюсь у него, а мои разбитые губы невольно расползаются в улыбке — наверняка то ещё зрелище.

— Твоя Айка… она что, тебя списала? Почему ты улетел в тот же день?

Хороший вопрос.

— Геныч, меня не так-то просто списать, если я против. Айка оказалась не готова к встрече и, конечно, у неё были на это причины, — мне не нравится взгляд Геныча, и я поясняю: — У неё всегда есть причины — она не капризна.

— Кирюх, только не заводись, — вклинивается Жека. — А другой мужик, к примеру — это веская причина?

Как удар под дых!

Память отшвырнула на несколько часов назад…

Я мог бы бесконечно околачиваться около старой пятиэтажки и испытывать терпение Анастасии. Помог случай — вместо Айкиной мамаши дверь мне открыл незнакомый мужик и великодушно сообщил, что Айя и девочки давно живут отдельно в собственном доме у самого леса, и при этом очень сокрушался: «Как только не боятся?!» Мужик с готовностью продиктовал адрес и даже собирался нарисовать маршрут, когда по ступенькам быстро застучали каблуки, и на четвёртый этаж взлетела Анастасия. «Кирюша, сколько лет, сколько зим!» — пропела она и, грубо затолкав моего осведомителя в квартиру, сочувственно покачала головой: «Всё уже разнюхал? Ну-ну, сходи посмотри!.. Глупый бедный мальчик! Моя дочь слишком легко променяла свою семью на богатого папика… Думаешь, у тебя есть шанс? Удачи, дурачок!»

Стряхивая воспоминания, я поднял глаза на брата.

— Мужик — это очень веская причина, Жек, но будь это так, Айка не побоялась бы озвучить. (Вот только я ещё не видел её). Всё решаемо, пацаны, я же теперь дома и со всем разберусь. Сам.

Теперь я знаю, где её искать.

Геныч фыркает, как конь.

— Сам-сам! Конечно, сам! Кирюх, а вот ещё кой-чего… Там же у вас тропики, в вашей Кенгурядии… Девки загорелые… да? — Тропический загар Геныч изобразил характерным движением бёдер. — Маечки короткие, шортики… да?

— Му-гу-у…

— К чему ты клонишь, извращенец? — не выдержал Женёк.

— Минуточку! Кирюх, ну там же соблазны на каждом шагу!.. А у тебя это… любовь. Не, я так-то знаю, что ты у нас парень разборчивый… в отличие от Жеки… Но ты как справлялся-то целый год?

— А можно я не стану показывать? Геныч, чем больше жрёшь — тем больше хочется, а есть и обратный процесс…

— Да не дай бог!

— На самом деле к отсутствию секса привыкаешь быстро. Особенно, когда есть чем заняться. И моральная сторона — дело десятое. Главное — это твоё собственное восприятие. Вкус и послевкусие секса на уровне химии и ощущения от механического секса — не поддаются сравнению.

Жека взглянул на меня, как на умалишенного, и счёл за благо промолчать.

— Не, а что… я верю, — не слишком уверенно заявил Геныч и побрёл в своё кресло — анализировать.

— Кирюх, — позвал меня Женёк. — А ты бы измену смог простить? Не ты не думай, я ни на что не намекаю…

— А на хрена мне об этом думать? Здесь та же химия, Жек. Пока её нет, твой собственный комфорт в приоритете, и ты беспокоишься о задетом самолюбии. И вот живёшь вполне себе счастливый, а потом херак — реактивный взрыв!.. И оказывается, что жизнь только началась. Это как… ну, знаешь, даже когда тебя невыносимо ломает, ты предпочтёшь эту боль, лишь бы знать, что ОНА где-то есть — живёт, дышит, улыбается… короче, если повезёт — сам узнаешь.

— Всё, стоп! Мозги тебе, Кирюх, отбили! Надеюсь, мне не повезёт до такой степени!.. Да на колу я видал такую химию! Ага, нормально!.. Я, значит, буду тут переломанный корчиться, а ОНА — под кем-то улыбаться! Не, не пойдёт ни хрена — пусть тогда без зубов улыбается!

— Ну, как видишь, кто не рискует — ходит на своих ногах.

— Во-во! Геныч, свистни там нашу сестричку, пусть обезболивающее тащит больному. И для меня тоже!..

***

— Кир… — лёгкий шёпот проникает в затуманенное вязкое сознание. — Мой Кир, — повторяет тихое эхо, навевая желанный запах и почти невесомые прикосновения.

Тонкий силуэт подрагивает в сонном мареве и снова тает, поглощённый тьмой за сомкнувшимися тяжёлыми веками.

То ли девушка, а то ли виденье…