Глава 44 Аика

Март, Сочи

Я хочу домой. С этой навязчивой мыслью я живу здесь уже целую неделю. Конечно, папа тут совсем ни при чём — после своей жёсткой отповеди он больше ни разу не касался этой темы. Будто и не было никаких разногласий. Хотя нет — всё не так.

Папа действительно вёл себя привычным образом и в те редкие часы, когда он находился дома — был внимательным, терпеливым, позитивным, но я насторожилась. Нет, не обиделась — я испугалась. Снова и снова прокручивала в памяти его слова, интонацию, взгляд, цепляясь к каждой мелочи — как он щурился, кривил губы и как отмахнулся от меня.

«С тобой уже всё ясно».

Что же тебе стало ясно, папа?

«Всё с тобой ясно. Не будет от тебя проку» — так всегда говорила мама. Когда я побеждала в соревнованиях, когда прополола весь огород и перемыла все окна в доме, надеясь, что меня похвалят. Даже когда я впервые стала хорошисткой. Я могла надорваться, башку себе свернуть в ожидании внимания, одобрения — всё было бесполезно и заранее ясно.

Но тогда у меня был Ли, и он объяснил: «Каждое твоё достижение, Айка, каждый новый опыт — это твой личный рост, и прежде всего это нужно тебе. Никогда не делай добро людям ради похвалы — делай это ради своего удовольствия». Это стало настоящим освобождением! Я решила, что свою жизнь буду строить сама, без оглядки на чьё-то мнение. И ведь я строила.

«Всё с тобой ясно!» — недовольно ворчала Бабаня, смеялся Вадька, закатывала глаза Алекс. И пусть, а я продолжала строить.

Но папа… тот, кого я считала лучшим человеком на свете, не должен обо мне так думать. Папа всегда считался с моим мнением, понимал меня в любой ситуации, и если не мог понять — спрашивал. И я раскрывалась, оживала. Я думала, что после Ли так ни с кем уже не будет. Но с папой оказалось так просто быть собой и так легко довериться. Он стал для меня даже больше, чем Ли, — моим кумиром, моим убежищем.

Только ему я призналась, что, наверное, люблю Кирилла. И как мне захотелось стать красивее и умнее себя вчерашней, а ещё выучить этот чёртов английский — даже не ради себя, а чтобы Киру не было стыдно. Рассказала, как запуталась, как боюсь разочарования, сомнения, предательства… как страшно похоронить своё чувство в повседневной бытовухе и как отчаянно я не хочу нырять в историю любви, похожую на тысячи других историй с заведомо известным финалом.

Мне казалось, папа слушал меня и слышал. Он успокаивал, советовал, разъяснял… спорил и много расспрашивал. Почему же теперь не спросил? Что он понял обо мне, когда отмахнулся?

Папа ведь знает, что мы прилетели ненадолго. Я летела к нему, чтобы признаться, как ждала Кирилла и как испугалась этой встречи. Себя испугалась — что всё испорчу. Я хотела признаться, как боюсь впустить Кира в мой уютный мирок… и что я оказалась гораздо слабее и неуверенее, чем думала. Об этом я могла сказать только папе… и хорошо, что не сказала. Я просто не успела, потому что он сам всё про меня понял.

И мне очень захотелось в тот же день забрать Лию с Кирюшей и сбежать, но я не смогла. Не могла поступить, как взбалмошная девчонка и расстроить папу, особенно в тот момент, когда ему стало всё ясно. Это было бы как расписаться в его правоте. Мне надо продержаться хотя бы неделю.

Самый губительный в жизни наркотик — это привязанность к человеку. Сбежав из одной ловушки, я угодила в другую — укрылась в ней. И даже не заметила, как стала зависима от папиного одобрения и безоговорочного согласия. Да я бы спокойно пережила его злость, но растерялась, когда увидела разочарование и пренебрежение.

И я притихла, замкнулась — это оказалось несложно. У папы выдалась очень тяжелая трудовая неделя, и я изо всех сил старалась быть полезной и незаметной. Чтобы у него не возникло ни малейшего повода для раздражения и беспокойства, и чтобы, когда мы с девочками улетим, ему не захотелось бы облегчённо выдохнуть.

Что же тебе про меня ясно, папа?

Ночами я спала, как воробей на ветке, чутко улавливая каждый писк девочек. Все руки себе оттянула, предупреждая их малейшее недовольство, не позволяя им плакать — чтобы всегда сытые, сухие, обласканные. И чтобы не будили папу. Я просыпалась очень рано, готовила ему сытный и вкусный завтрак и с улыбкой провожала на работу. Целовала и обещала: «Мы тебя ждём». Но когда папа задерживался до ночи, это сильно облегчало мне жизнь.

Я до скрипа вылизывала всю квартиру, перестирала и переутюжила все вещи и бельё, изощрялась перед каждым ужином, стараясь сделать его изысканным, и радовалась, что папа не приезжает домой обедать. Иначе я сдохла бы.

«Дочь, прекрати меня баловать, я тебя звал отдыхать, — говорил он. — Ну, если ты не хочешь выдёргивать Люсю из Воронцовска, давай я тебе хотя бы временную помощницу найду. Да как ты вообще с этими бандитками всё успеваешь?»

«С ними легко», — врала я, улыбаясь, и молилась, чтобы они не выросли такими же чокнутыми, как я.

Я поняла, что выдохлась, когда чуть не выбила себе плечо нунчаками. Казалось бы, я давно привыкла жить в сумасшедшем ритме, но организм никогда так не сбоил. Возможно, потому что раньше у меня не было проблем со сном. Уставшая, я вырубалась, едва прикоснувшись к подушке. Впрочем, и сейчас то же самое, только сон теперь стал очень чуткий и с частыми перерывами. Всё наладится, мне просто надо домой. И завтра я скажу об этом папе.

Целых восемь дней притворства с оголёнными нервами. Но я справилась!

Сегодня папа рано вернулся с работы и теперь забавляется с девчонками. Мобильник звонит, когда я наливаю кофе в папину любимую чашку. Это Кирилл. Он звонит мне каждый день и всегда в одно и то же время, но сегодня почему-то намного позднее. Девочки громко пищат, и я зависаю с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой.

— Айчик, — раздаётся папин голос совсем рядом, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Телефон улетает под стол, а папина чашка разлетается вдребезги, украшая мебель и пол ржавыми кофейными кляксами и обесценивая в один миг восемь дней моих стараний. Всё со мной ясно! Слёзы непроизвольно брызгают из глаз и, закрыв лицо ладонями, я обессиленно оседаю на пол и начинаю громко реветь.

***

Вчетвером мы расположились на полу гостиной. Я, как безвольная тряпичная кукла, замерла в баюкающих папиных объятиях. Я уже не плачу — отстранённо слушаю ласковое бормотание папы и зорко наблюдаю за Кирюшей. За этой егозой нужен глаз да глаз. В отличие от своей спокойной младшей сестрёнки Кирюшка, как реактивная обезьянка, на четырёх конечностях нарезает круги по гостиной. Пожевала шторы, погрызла ножку стула и снова возвращается к шторам — похоже, они вкуснее. Лиечке же нет никакого дела до исследований сестрёнки — сидя рядом с нами, она сосредоточенно выковыривает глаз резиновому пупырчатому осьминогу, пробует чудище на вкус, бьет башкой об пол и разглядывает — ноги ещё не отвалились. И снова в рот. Идиллия!

А папа, гладя меня по волосам, мурлычет полную чушь:

— Айчик, да будь моя воля, я б вас привязал к себе и вообще никуда не отпускал! Вы ж мои самые любимые девочки. Думаешь, я готов отдать вас чужому мужику? А сказал… да что я там ляпнул-то? Я и не помню, дочь… может, я что-то другое имел в виду. Прости меня, дурака, да разве ж я могу тебя обидеть?.. — он тихо чмокает меня в ухо, прижимает крепче, а у меня щиплет в носу, и воздвигнутая мной стена идёт трещинами и стремительно осыпается под натиском искренней и неуклюжей нежности. — Если хочешь, я про твоего скалолаза больше слова не скажу. Дочик, да не желаешь его — и не надо! Мы что, без твоего Кирилла не проживём? Я и сам в состоянии о наших девчонках позаботиться! И всё у них будет самое лучшее — и школа, и университет, и шмотки, и тачки… да я для них черта лысого достану!

— Избалуешь, — шепчу ему.

— Непременно избалую! Всё для вас сделаю! А от этих мужиков в доме только одни проблемы — то жрать им надо, то… чего-нибудь ещё, то носки посреди комнаты поставят… да? И руки у них из задницы! О, пардон, юные барышни, — он влупил ладонью себе по губам и пробормотал в сторону Лиечки: — Я хотел сказать из попы.

— Кир не такой, — протестую я, удивляясь и не понимая, как мы договорились до носков.

А Лия, словно сообразив, что творится заговор против отца, отвлеклась от своего занятия и серьёзно посмотрела на болтливого Рябинина серыми, точь-в-точь, как у Кира, глазами.

Моя красотулечка! Надеюсь, твои глазки не потемнеют, как у сестрёнки.

Тем временем Кирюшка, притормозив у кресла, вцепилась крошечными пальчиками в подлокотник, подтягиваясь и пыхтя, как сердитый ёжик, встала на ножки и вгрызлась дёснами в кожаную обивку.

— Да ладно, не такой — тако-ой! — гнёт свою линию папа. — Поэтому пусть твой Ланевский найдёт себе какую-нибудь бестолочь и начпокает с ней новых детей, а эти только наши! Да?

— Пап, что за бред ты несёшь? — заглядываю в его глаза и до меня вдруг доходит, что он это несерьезно.

Но предательское воображение уже рисует белогривую кобылу Алёну — высокую, фигуристую, приторно красивую… и с парочкой мальчишек. Мужчины ведь всегда хотят сыновей?.. А если эта лошадь прилизанная уже начпокала Киру наследников? Я мстительно рисую им голубые, как у Алёны, глаза и беленькие кудряшки — чтоб ничего общего с Киром. Вот так!

Творческий процесс внезапно прерывается требовательным и возмущённым визгом Кирюшки. Моя девочка, стоя на ножках, никак не может вернуться в прежнее положение и зовёт на помощь. Мы с папой подрываемся одновременно. А когда Кира снова продолжает путешествие по квартире, я спрашиваю:

— Пап, ты ведь пошутил? Ну… про новых детей. Это твой новый метод давления?

— Конечно, пошутил, — усмехается он. — И больше никакого давления. Клянусь, пока ты сама не попросишь моего совета, я о твоём верхолазе даже не заикнусь.

— Я обязательно попрошу, пап, — бодаю его в грудь и тихо шепчу себе под нос: — Прости меня, я такая глупая.

***

Спустя два часа мы совместными усилиями уложили девочек и чаевничаем на балконе. Как же хорошо — лет сто уже так не сидели.

— Пап, мне и правда пора возвращаться, — я виновато пожимаю плечами. — Может, через пару деньков.

— Да ты что! Я ж даже и не видел вас почти, столько работы навалилось, — сокрушается папа. — Дочик, не спеши, а! А я теперь посвободнее буду, даже помощника специально натаскал, чтоб с вами побыть. Я ж тут программу наметил, сюрприз тебе приготовил! Айчик, ну что?..

— Ладно, — я улыбаюсь. — Недельку, да?

— Две! — торгуется папа.

А у меня язык не поворачивается сказать, как страшно я устала. Лия днём спит два-три раза, а Кирюша — только один, и убаюкивается очень трудно. А когда не спит, ей непременно надо ползать — она почти совсем не сидит на месте и манеж не любит. А ещё я очень хочу к Кириллу, да и за работу переживаю.

— Ладно, — обнадёживаю папу, — я с девчонками завтра посоветуюсь.

— Я тоже посоветуюсь, они ко мне прислушиваются, — отшучивается он. — Мы ж с тобой даже поговорить ни о чём не успели. А кстати, что там у Насти опять с глазом приключилось?

Но разве я могу озвучить папе подробности, которыми поделилась со мной Сашка? История как раз в мамином репертуаре — сидя в гостях у некой Плины, она решила вдруг поправить салфеточку на коленях чужого мужа, но промахнулась… руку повело. А Полина, такая вроде приличная дама, салатик свежий к столу несла. Уронила она случайный взгляд на супруга, на салфетку… и до стола не дотянула — промахнулась. А на путевом маршруте «Полина — стол» тяжёлая салатница встретилась с прекрасным маминым лицом.

— Не знаю, пап, — я пожимаю плечами. — Как-то не везёт нашей маме с подружками.

Папа понимающе закивал и совсем не в тему радостно спросил:

— Ну так что, мы с тобой договорились на две недели?

— Пап, ты аферист! Десять дней — ни тебе, ни мне.

Апрель

Но ни через две недели, ни через три я домой не вернулась. Сначала у Кирюши полезли зубки, потом у Лиечки, а потом Кирюшка заболела. За этот сумасшедший месяц мы с папой страшно перенервничали и вымотались. Слава Богу — теперь всё позади!.. И уже завтра утром мы все вместе летим домой!