Глава 13

Я не знала, что такое боль, до этого момента. Адская, голодная, такая дикая и рвущая на куски. Когда ты девять месяцев носишь под сердцем ребенка, а потом у тебя его просто забирают. Он забрал. Дьявол с черными глазами – Стас. Я видела тогда из окна его машину и нисколько не сомневаюсь в том, что это был Стас. Он нашел меня и убил ребенка, ведь это потому мне дочь не отдают и никто не отвечает на мои вопросы. Говорят одно и то же, что малышка умерла при рождении, да вот только в каком бы трансе я тогда ни была, я прекрасно слышала, как она плакала, у нее были открыты глазки, и она подрагивала в руках у акушерки. Она была живой, живой, живой! Первые пару дней мне постоянно что-то колют, потому что стоит мне проснуться, у меня начинается адская истерика. Меня трясет, сердце разрывается, и я как безумная зову Стаса. Я проклинаю его и всех вокруг. Они сговорились, или я окончательно сошла с ума. Не знаю, что за препараты мне дают, это похоже на наркотики или сильные транквилизаторы, но мне уже без разницы. После них мне становится все равно, и я чувствую себя овощем. Ощущение такое, что я без конца теперь сплю, но боль не проходит, она режет меня по живому, и стоит мне посмотреть на свой еще округлый после родов живот или на промокшую от молока сорочку, меня просто начинает трясти. Не знаю, сколько это длится, трое или четверо суток, но “лечение” мое не прекращается, пока я не хватаю свою куртку, балетки, штаны и просто не сбегаю из этого места. И денег нет, которые давала Глафира, они куда-то исчезли, скорее всего, их забрал кто-то из персонала. У меня кружится голова и от голода сводит желудок. Я думала, Глафира придет хоть раз, но она не пришла. И не придет уже никогда. Ее уже похоронили, когда я туда доезжаю. Приехал сын, который не желает видеть меня даже на пороге, а дом уже выставлен на продажу. Так я оказываюсь на улице. Одна. Не понимающая, куда идти и где даже ночевать, что есть, и без денег в кармане. Я еду в город, потому что его знаю лучше этой местности. Захожу на вокзал и сцеживаюсь в туалете, рыдая от адской боли. Молока много, это было для нее. Они даже не дали доченьку мне в руки. Ни разу, даже на минуту! Сказали, ребенок недоношенный, непригодный для жизни был, порок сердца и еще куча диагнозов, да вот только я знаю, что это все бред собачий. Здоровая у меня девочка была, Глафира бы сказала, если что не так. Они даже не показали ее тело, и я не знаю, где ее похоронили, где теперь моя малышка, холодно ли ей, страшно, я не знаю. Это Стас. Он сделал. Он понял, что я жива и у нас будет ребенок, Стас никогда не хотел ни меня, ни детей. Он назло так делает. Чтобы мне было больно! Стас жену выбрал, боже, он ведь даже не отказывался от Камиллы. Он ни разу не говорил про развод. Как я могла быть такой беспечной дурой? Мне надо было уехать подальше, ведь Стас найдет меня везде. Я разбила чужую семью, я полюбила чужого мужчину, и вот она, моя расплата. Я отняла чужое счастье, и взамен они вырвали у меня мое собственное. Мне уже плевать на шрамы и порезы, на боль, которую я пережила, но зачем так, Стас? За что? За то, что любила? Так я не просила отвечать мне взаимностью, ты мог и дальше меня игнорировать и делать вид, что я одна болею тобой, а ты нет. Лучше б ты сам избил меня, чем так… лучше бы ты меня, как котенка, в луже утопил, чем так, Стас! – Наша дочь ни в чем не была виновата! Что ты молчишь, ты не слышишь, сволочь?! Или это я тоже все придумала? Сама, да, я знаю, я сама виновата. В лицо дует пронзительный ветер, дождь вперемежку со снегом, мерзкая погода, и я срываю эту проклятую маску, потому что уже задыхаюсь в ней. – Смотри, мама, почему тетя такая страшная? – Какие у нее шрамы… Вот уродина! – Господи помилуй, пошли! Не смотрите туда! Люди пугаются, отворачиваются от чудовища, матери закрывают детям глаза, тогда как мне уже все равно. – Да, это я! Посмотрите все на уродца, можно поглазеть бесплатно, смейтесь все! И ты, Стас, смейся, ну же! Почему ты не смеешься?! Погляди же на мою любовь к тебе! Вот же она – смотри! Смешно, я иду по улице без маски, ору и хохочу, как полоумная, едва переставляя ноги. Вокруг сотни людей, это вокзал, все мимо проходят, и ни одна тварь не поможет уроду. Шарахаются все, отходят, воротят носы. Противно им, знаю. У меня болят живот, голова, грудь, сердце разрывается в клочья. Если бы я знала… если бы я знала, я бы удавилась, но не пошла к тебе, Стас! Никогда, никогда в жизни, боже. А теперь нет у меня ничего! Впрочем, у меня никогда ничего и не было, кроме тебя. Я иду на огромный мост у вокзала. Снимаю балетки. Забираюсь на самые перила. Подо мной рельсы. Поезда ходят. Наверное, они кого-то везут в дальние края. Перила узкие, и я просто шагаю по ним вперед. Шаг, второй, третий, точно по лезвию ножа и без обуви. По правде сказать, у Глафиры не было денег мне на теплые ботинки, так что я ходила в балетках, но уже их сняла. Они изношенные, ходить в них по перилам неэстетично, запачкаю еще чужое своей грязью. Еще один мой новый бзик. Смешно даже. На улице двадцатиградусный мороз, дует пронзительный ветер вперемешку со снегом. Я останавливаюсь по центру моста и смотрю вниз. Один шаг – и дальше пропасть. Все закончится. Я буду с дочерью или, скорее, в аду, хотя… я и так уже в аду. Узнала все его оттенки. Вон уже идет новый поезд, гудит, стучит колесами по рельсам. Это мой шанс. Стас бы этого хотел, и так мерзнут ноги, а балетки все еще стоят на земле. – Мамочка, прости.