Глава 25.

В какой-то момент я начала отсчитывать часы до начала соревнований. Сложно было о них не думать. Забыть не получалось, как и переключиться.

Слез давно не осталось, тело ныло без тренировок, а ненависть к отцу становилась все сильнее. Он вел себя, как ни в чем не бывало, просто рассказывал больничные истории, строил планы, напомнил, что совсем скоро у меня экзамены и жизнь полная красок.

Я не разговаривала с ним. Даже с мамой не могла себя заставить разговаривать. Меня дико обижало ее молчание!

Ее невыносимое пособничество отцу.

Словно не она потратила полжизни, чтобы возить меня на тренировки.

Словно это не она радовалась моим победам и рыдала после поражений. Она не меня предает, а себя предала!

Острое разочарование от поступка родителей с каждым днем убивает все больше. Кажется, даже мир потерял свои краски, а голоса вокруг слышатся через стекло.

В последний день перед соревнованиями я механически выполняю работу, в наушниках на репите слушая музыку, под которую должна выступать.

Это не дает успокоения, наоборот, позволяет разгонять адреналин в крови, представляя себя на ковре, представляя себя под софитами и огнями видео и фото камер. Легко фантазирую, как вхожу на пьедестал, как получаю медаль и кубок, становясь лучшей в стране.

Слезы, они непрошенные, глупые, но льются бесконечным потоком. А боль, кажется, сводит внутренности, не дает вздохнуть. Я откладываю швабру и просто сворачиваюсь в клубок, рыдая над несбывшимися мечтами и надеждами.

Вздрагиваю от хлопка двери, утираю слезы и вскакиваю.

– Я почти закончила. Пока лучше не входить.

– Ты меня поражаешь Зайцева, – слышу знакомый голос и замираю. Даже оборачиваться боюсь. Сережа? Тут! В клинике!

– Уйди, мне не до тебя!

– Да тебе вообще ни до чего! Забила на тренировки, моешь полы и чистишь утки!

– Это тебя не касается!

– Согласен. Мне вообще похуй. Но ты хотела стать чемпионкой. Ради этого послала меня куда подальше, а теперь что? Ни меня, ни гимнастики? И ради чего?

– Я не знаю, не знаю! Я же не могу просто пойти против отца, ослушаться его, сделать так, как хочу я! – оборачиваюсь, реву, не могу остановиться. А он смотрит так, как на пустое место. – Зачем ты пришел? Поглумиться? Посмотреть на меня разбитую? Уходи!

– В отличие от тебя я делаю, что хочу, а хочу я быть сейчас с тобой, – он подходит близко, обдает терпким запахом сигарет и улицы. Я просто утыкаюсь ему в грудь и заливаю темный свитер слезами. – Пора взрослеть, Луш! Пора сделать, наконец, то, что хочется тебе. По-настоящему хочется.

– Пойти против отца? Я не смогу! Он не простит.

– Ты всю жизнь будешь жить по его указке? Забьешь на свои мечты? На свои желания?

– Я… Не успею. Девочки уже уехали, поезд был час назад. И платье, отец спрятал его, а другого у меня нет.

– Я отвезу тебя, Луш. И платье наверняка дома, просто надо попросить мать отдать тебе его.

– Она не отдаст! Она с ним заодно!

– У нее не было повода ему перечить, а ты дашь.

– Ты… Просто… Дьявол! Ты соблазняешь меня на какое-то безумие!

– Еще даже не начал, Зай, – поднимает он мое заплаканное лицо. – Но дай только повод, и шансов у тебя не останется.

– Поговорим об этом, если я стану чемпионкой, ладно? – хмыкаю и даю коснуться своих губ, раз, другой. Он влечет меня в мир соблазна, касается языком зубов, погружая его все глубже, не позволяя даже вздохнуть лишний раз. Просто пьет меня, прижимая к себе все ближе. Я почти чувствую, как в живот упирается его желание, твердое, сумасшедшее.

– Сережа.

– Ладно, ладно, я просто, как дебил, жду, когда ты передумаешь!

– А как же Вася?

– Не начинай. Ничего у меня с ней больше не было и не будет.

Сейчас, когда он словно волшебник пришел исполнить мою мечту, я ему верю. Верю, что именно я для него важна. И никто больше!

Мы сбегаем из клиники, как воры. Садимся в машину Сережи и мчим ко мне домой. Отец должен освободиться еще только через два часа, и есть шанс, что я успею не только уговорить маму отдать платье, но и выехать из города.

Мы с Сережей поднимаемся на этаж. Волнение заставляет сердце биться чаще обычного. И, наверное, только ладонь Сережи в моей руке придает мне сил.

Я открываю дверь ключом, и мы заходим. Мама тут же появляется в коридоре. Смотрит удивленно, почти шокированно.

– Дочь, что происходит?

– Мам, отдай платье, пожалуйста, я еду в Питер.

Она молчит, мнет в руках полотенце. Только сейчас замечаю ее опухшее лицо, слезы, естественно стекающие по щекам.

– Папа не простит, Луш.

– Я готова рискнуть. В первую очередь ради вас и вложенных в это сил. Пожалуйста!

– Хорошо, – вздыхает она, уходит в свою комнату и минуты три там копошится. Я лишь переступаю с ноги на ногу, сжимаю ладонь Сережи еще крепче и кусаю губы. Неужели повезет? Неужели у нас все получится?

Наконец, мама появляется с платьем, но тут звонит телефон мамы. Она испуганно зажимает рот рукой.

– Это папа. Он уже здесь. Бегом на верхний этаж, я задержу его.

Бросаюсь к маме, обнимаю крепко, втягиваю привычный запах хлеба и ванили. Она за меня. Несмотря ни на что!

– Спасибо, спасибо, мама!

– Прости меня. Ты оказалась гораздо смелее меня. Я буду материть тебя.

– Думаю, у папы получится лучше.

Мы смеемся, а потом Сережа утягивает меня за дверь. Мы успеваем подняться на пролет ровно в тот момент, когда появляется папа. Грохочет кулаком по двери. Нам удается спуститься на лифте вниз и успеть сесть в машину до того, как он выбежит из подъезда. Лишь слышу глухие крики нам в след.

Дрожь по телу не проходит, вызывая озноб. Чувство вины буквально оглушает, не давая порадоваться тому, что я еду в Питер, что я буду выступать.

Молчание затягивается почти на час. Сережа занят сумасшедшей ездой, а я собственным самоуничижением.

– Луш, если ты победишь, он тебе все, что угодно, простит, даже похвалит за смелость!

– Что-то сомневаюсь. Слушай, откуда ты знал, что мама даст платье? Она ведь могла отказать. Могла отцу позвонить и вообще…

– Ну, мамы они вообще проще, чем отцы. То, что порой запрещал отец, мне разрешала мама. Частенько прикрывала в проделках, чтобы не влетело от отца.

– А тебя отец… Ну?

– Что? – мы мчим по дорогам, ловко обгоняя машины. Вскоре выбираемся на платную дорогу, которая ведет в Питер и позволяет разгоняться до ста пятидесяти.

– Бил?

– Тебя что, отец ударил?

– Нет, нет, ты что, – вру отчаянно. Мне еще не хватало конфликта. – Просто, интересно стало.

– Просто интересно, ага. Не, прилетали поджопники, бывало, и подзатыльники, один раз тачку угнали с пацанами, вот тогда и ремнем прилетело. Хотя мама и пыталась его тормозить. Но, кстати, сестру отец никогда не трогал, хотя она порой и чудила по-страшному. Той от матери прилетало.

– Била?

– По заднице, ага. Короче, Луш, если твой отец тебя тронет…

– Давай тему сменим. Как прошла вечеринка? Это был чей-то праздник?

– У предков годовщина была. Надеюсь, на следующую ты будешь рядом со мной, а то я там, как белая ворона. И попробуй только сказать про Василину. Отшлепаю!

– Не надо, – смеюсь я, а потом киваю на магнитолу. – Послушаем музыку?

– Давай. У меня как раз есть подходящий плейлист, – подключает он телефон и включает песню, которую я ему когда-то скидывала.

Он словно из кино,

Решительный холодный взгляд!

Кто твоя Мадлен, Бонд?

Стоп, это же я!

Все постоянно говорят,

Что счастье любит тишину.

А я хочу, чтобы, на нас

Глядя, плакал Голливуд!

Все постоянно говорят,

Что счастье любит тишину!

А я хочу, чтобы, на нас

Глядя, плакал Голливуд.

В моей копилке много разбитых сердец.

И каждый так хотел счастливый конец!

И каждый так надеялся на что-то большее.

А мне, кроме тебя, никто не нужен больше.

И если против нас будет весь мир,

Я не перестану тебя любить!

И даже если вдруг за нами погоня,

Ты будешь стрелять, я подавать патроны.

(Люся Чеботина. Плакал Голливуд)

Припеву мы уже подпеваем в один голос. Волнение отпускает, чувство вины притупляется. Тем более, у меня даже телефона нет, чтобы выслушать то, как сильно отец сейчас на меня зол.