Глава 42. Кошмар закончился

Я так резко подскакиваю с места, что первые несколько мгновений у меня кружится голова. Но я быстро-быстро моргаю и делаю на автомате шаги вперёд к врачу.

– Как Богдан? – хрипло произношу я.

Кирилл встаёт рядом со мной. Молча ждёт, но я кожей чувствую исходящее от него напряжение. Он тоже боится. Просто держится лучше меня.

Хирург снимает маску. Под ней уставшее, измождённое лицо с покрасневшими глазами. Я вижу капельки пота на лбу, пятна крови на халате. Сердце пропускает удар, замирает, а потом начинает биться отчаянно, дико.

Нет. Он выжил, я не верю…

– Жить будет, – устало отвечает врач, и я выдыхаю так, будто не дышала все эти часы, пока длилась операция. – Пуля застряла в плече, кость не задета. Кровопотеря большая, но мы справились. Сейчас он в палате интенсивной терапии. Через час сможете его навестить.

У меня подкашиваются ноги. Земля уходит из-под ног, мир наклоняется, и если бы Кирилл не подхватил меня под локоть, я бы просто стекла на этот холодный кафельный пол.

– Спасибо, – благодарю я врача.

Он кивает и уходит куда-то прочь по коридору. А Кирилл подводит меня обратно к стулу.

– Садитесь, – говорит он, помогая мне устроиться обратно. Я чувствую, как дрожат мои колени, как трясутся руки, как всё тело бьёт крупная, нервная дрожь. – Я же говорил. Он сильный. Вот и выкарабкался.

Кирилл широко улыбается. Он расслабляется, радуется, что его босс остался жив. И я тоже безумно рада, но губы не растягиваются в улыбке. Слишком много переживания, слишком сильно я нервничала.

Я снова плачу. В этот раз от облегчения.

– Идите умойтесь, – Кирилл протягивает мне пачку влажных салфеток. – Приведите себя в порядок. Я пока съезжу к вам, привезу вещи. Не можете же вы в таком виде к нему зайти. Увидит и точно расстроится.

Я опускаю глаза вниз и смотрю на свои руки. Они в крови. Его кровь застыла под ногтями, в складках ладоней, на запястьях, там, где кожа стёрта пластиковыми хомутами.

Я отрываю взгляд, поднимаюсь.

– Спасибо, Кирилл, – говорю я, и он кивает.

В туалете больницы я долго стою перед раковиной, глядя на своё отражение в заляпанном зеркале. На меня смотрит будто какая-то другая женщина. Она растрёпанная, с припухшими от слёз глазами, с красным пятном на щеке, куда пришёлся удар Тихого. И руки. Эти проклятые руки, которые я тру и тру, пытаясь смыть то, что, наверное, не смоется никогда.

Горячая вода обжигает, я тру кожу до красноты, до боли. Смываю кровь. Смываю страх. Смываю этот кошмар, надеясь, что он уйдёт вместе с ней в сливное отверстие.

Привожу себя в порядок кое-как. Расчёсываю пальцами волосы. Они спутались, сбились в колтуны. Полощу лицо, смывая слёзы и остатки грязи. Становлюсь похожей на адекватного человека. Почти.

Кирилл возвращается через полчаса. Привозит мне чистую одежду.

– Покормил рыжего, – отчитывается он, и я вдруг понимаю, что совершенно забыла о существовании кота.

О том, что с этого и началось моё заточение. Я не послушалась Богдана и вышла из дома за кормом, глупо подставилась. И, возможно, всего этого бы не было. Но правда в том, что не так, но я попалась бы как-то по-другому.

Потому что Тихий хотел меня заполучить. Он ждал бы. Ждал и дождался бы любого другого подходящего случая.

– Спасибо, – говорю я, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.

Забота. Обычная человеческая забота. Её так не хватало в последнее время.

Переодеваюсь в туалете, и чистая одежда возвращает меня к реальности. Я снова Алёна. Не заложница. Не жертва. Просто девушка, которая ждёт, когда её любимый придёт в себя.

Когда заканчиваю с приготовлениями, мне уже разрешают войти в палату.

Белые стены, стерильный запах, тихое пиканье приборов и полумрак.

Богдан лежит на больничной койке, бледный, почти сливающийся с простынями. Капельница в руке, пластырь на шее, повязка на плече – огромная, белая, и под ней, я знаю, скрывается рана.

Но он живой. Дышит.

Я подхожу тихо, стараясь не шуметь. Сажусь на пластиковый стул рядом с кроватью. Беру его холодную руку. Прижимаюсь губами к пальцам, чувствуя солёный привкус.

– Я здесь, – шепчу я. – Я рядом. Слышишь, Богдан?

Он медленно, с огромным трудом открывает глаза. Поворачивает голову и смотрит на меня. Несколько секунд молчит, рассматривая меня.

– Плачешь… – голос слабый, хриплый, почти неслышный. – Опять.

– Ты под пулю прыгнул! – всхлипываю я, чувствуя, как слёзы беззвучно текут по щекам. А я даже не заметила. – Конечно, я плачу!

– Зато… ты жива, – уголки его губ поднимаются в слабой улыбке.

– Я так испугалась за тебя! – я сжимаю его руку. – Ты не должен был бросаться под пули! Не имел права!

– А кто, если не я? – он кашляет, морщится от боли, и я вижу, как напрягаются его мышцы, как на лбу выступает испарина. – Я люблю тебя, Алёна.

Я застываю.

Он произносит это вслух впервые. Вот так. Лёжа на больничной койке, бледный, исхудавший, подключённый к капельнице, после всего пережитого кошмара. Сказал так просто, будто это самая обычная вещь в мире.

– Значит, мне нужно было стать заложницей, чтобы ты наконец признался мне в любви? – шучу я на нервах, потому что иначе сойду с ума от счастья.

Качаю головой. Поднимаюсь и осторожно пересаживаюсь к нему на койку, стараясь не задеть раненое плечо. Он внимательно смотрит на меня, а я на него. В груди тепло-тепло, будто я проглотила солнце.

– Я тоже тебя люблю, Богдан, – говорю, глядя ему в глаза. – Но если ты ещё раз сделаешь что-то подобное, я убью тебя сама.

– Договорились, – шепчет он и закрывает глаза.

Его дыхание постепенно выравнивается, становится глубже, спокойнее. Он засыпает, и я не мешаю. Просто сижу и смотрю на него. Только сейчас я окончательно успокаиваюсь и верю, что всё осталось позади.

В дверь тихо стучат. Я поднимаю голову и вижу дядю Олега.

Он выглядит ужасно. Постаревшим лет на десять лет, осунувшимся, растерянным. Не тот властный, уверенный в себе мужчина, которого я видела на приёмах и в театре. Вместо дорогого костюма – простая тёмная куртка и джинсы. Вместо высокомерного взгляда – покрасневшие, уставшие глаза.

В руках у него какой-то свёрток и связка ключей.

– Можно? – тихо спрашивает он, застыв на пороге.

Я смотрю на Богдана. Он медленно открывает глаза и в них нет ни удивления, ни тепла. Только холод.

– Зачем пришёл? – голос слабый, но жёсткий.

– Повидаться, – дядя Олег проходит в палату, делает несколько неуверенных шагов, останавливается у края кровати. – И... отдать это.

Он кладёт на тумбочку ключи. Тяжёлая связка, тускло блестящая в полумраке. Потом выкладывает какие-то папки, пластиковые карты, документы.

– Что это? – Богдан смотрит на тумбочку, потом на дядю.

– Всё. Фирма, счета, активы, недвижимость. Я переписываю всё на тебя, – дядя Олег тяжело вздыхает. – Я виноват. Перед тобой, перед твоими родителями. Я не могу вернуть то, что сделал, но... могу хотя бы попытаться искупить.

– Думаешь, ключи и деньги всё исправят? – горько усмехается Богдан.

– Нет, – качает головой дядя. – Ничего не исправит. Но это твоё по праву. Ты заслужил.

Богдан молчит. Долго смотрит на ключи, потом на дядю. Я чувствую себя третьей лишней, но не могу даже пошевелиться. Да и страшно оставлять их наедине.

– Извини, – дядя Олег опускает голову. – Я знаю, что ты не простишь. Я и не прошу. Но я хотел... сказать, что ты был прав. Во всём.

Он разворачивается и медленно идёт к двери.

– Дядя, – окликает Богдан.

Олег Витальевич замирает на пороге.

– Спасибо, – тихо говорит Богдан, – что пришёл.

Дядя кивает, не оборачиваясь, и выходит. Дверь закрывается, отрезая его от нас.

Мы остаёмся вдвоём. Я смотрю на ключи, на папки, на документы, потом перевожу взгляд на Богдана. Провожу рукой по его здоровому плечу.

– Ты как? – спрашиваю я.

– Не знаю, – он закрывает глаза. – Устал.

– Отдыхай, – я глажу его по руке. – Я здесь. Никуда не уйду.

Он кивает, не открывая глаз. Через минуту его дыхание становится ровным, глубоким. Он проваливается в настоящий, целительный сон.

Я сижу рядом, смотрю на его лицо и чувствую, как мир постепенно возвращается на свои места.

Кошмар закончился.

Тихий там, где ему место. Дядя ушёл, оставив нам свободу. Опасность миновала.

Осталось только жить дальше. Вдвоём. С ним. С мужчиной, который бросился под пулю ради меня и который только что сказал, что любит меня. И я. Как же сильно я его люблю.

Кошмар закончился.