Глава 36. В лазарете

Изолированное крыло лазарета пахло стерильными зельями и холодным, очищенным озоном камнем. Здешняя тишина не исцеляла. Она давила, напоминая о бессилии магии. Амара лежала на кровати, бледная, как мрамор, из которого был сложен этот корпус. Ее подключили к нескольким кристаллам-мониторам, которые тускло пульсировали, показывая, что жизненная сила пациента была опасно, почти необратимо низкой. Целители в ужасе разводили руками. Они никогда не видели ничего подобного. Это не рана, которую можно зашить, или яд, который можно нейтрализовать. Это опустошение. Словно душу Амары пропустили через сито, оставив лишь оболочку. Целители сделали все, что могли — влили в нее питательные зелья, окружили аурой регенерации, — а затем отступили, оставив ее наедине с тем, кто ее принес. Дариан не уходил. Он сидел на жестком стуле у ее кровати уже несколько часов. Он не смыкал глаз, просто смотрел на нее, и в его голове снова и снова прокручивалась одна и та же секунда. Ее спина, когда она развернулась, чтобы его оттолкнуть. Ее глаза, полные отчаянной решимости. Звук, с которым вихрь ударил по ней, — тихий, сосущий, похожий на вздох. А он замер. Он, «Золотой Принц», капитан команды, наследник рода Темпест, человек-буря, — замер. Он колебался. Он испугался не тени, а себя. Он боялся, что если призовет свою тьму, то станет таким же, как его двойник. Он боялся стать монстром. И пока он боялся, она — та, кто сказала ему, что он не монстр, — шагнула вперед и приняла удар, предназначенный для него. Самоотверженность? Нет. Это была глупость. Это была ее гордость. Это была... Он опустил голову, и его плечи затряслись от беззвучного рыдания. Это была его вина. Дариан ненавидел себя. Ненавидел с такой силой, которая была страшнее любого проклятия. Он был трусом. Он позволил ей, своей фальшивой невесте, своему партнеру, своему... Дариан осторожно, словно боясь рассыпать ее на осколки, взял ее руку. Она была ледяной. Неживой. Он сжал ее в своих ладонях, тщетно пытаясь согреть. Он думал об Амаре. Не о «Могильной Мыши». Не об угрюмой некромантке. Дариан думал о том, как она вцепилась в книгу в Запретной секции, бросая ему «Нет». О том, как она яростно защищала свою сестру. О том, как она, чертыхаясь, учила его не «взрывать» ее туман. О том, как ее глаза блеснули на балу, когда они танцевали. О том, как она пахла — не духами, как Элиза, а пылью, полынью и чем-то острым, как обсидиан. Он думал о том, как она дрожала от его поцелуя. И как он сам был потрясен до глубины души. Он был идиотом. Дариан всю жизнь тянулся к свету — к таким, как Лиана. Он думал, что свет его исцелит. Что если он будет стоять на солнце, тени исчезнут. Но свет лишь делал его тень гуще. А Амара... Она не была светом. Она была сумерками. Глубокими, спокойными сумерками, которые принимают тебя таким, какой ты есть. Она не пыталась выжечь его тьму. Она вошла в нее и взяла его за руку. В этой стерильной комнате, под тусклый писк кристаллов, Дариан Темпест наконец понял. Ужас, который он чувствовал сейчас — не просто вина. Это животный, первобытный страх потерять ее. Он понял, что ему плевать на Турнир. Ему плевать на отца, на «Печать», на Кассианов, на Пожирателя. Ему было не плевать только на ледяную руку в его ладони. Он понял, что эта угрюмая, язвительная, невозможная девушка-некромант, которая вечно его презирала и злила, стала единственным, что имело значение. — Ты не можешь, — прошептал он, его голос сорвался. Он прижался лбом к ее неподвижным пальцам. — Ты слышишь меня, Торн? Ты не можешь сейчас умереть. Я не позволю. Он поднял голову, и слезы высохли, уступив место той самой холодной ярости, которую он видел у нее, когда она узнала о Лиане. Дариан был трусом. Но больше не будет. Он разберется с Харви Кассианом. Он сделает это. Но сначала... сначала она должна была проснуться. — Проснись, Амара, — прошептал он в тишину лазарета. — Пожалуйста. Проснись и назови меня идиотом. Просто... проснись.