Глава 6

Площадь первого императора в самом центре Глимсбера была перекрыта со вчерашнего дня — жандармы установили кованный решетчатый забор вокруг широкого помоста. Толстые, свежеструганные доски источали еле уловимый запах дерева и бросались в глаза светлым пятном среди серых красок понурого, зимнего, городского пейзажа. Низкое, сизое небо нависло над столицей точно угрюмый надзиратель над пленными.

Справа от эшафота возвышалось трехэтажное прямоугольной формы здание Верховного совета, длинный открытый балкон с балюстрадой тянулся вдоль фасада и выступал над площадью. Именно с него правителю и его приближенным предстояло наблюдать за редкостным зрелищем, и по такому случаю маги защитили это место прозрачным пологом, сохранявшим тепло. Напротив — располагалась ратуша, увенчанная ротондой с длинным флагштоком, где гордо развевалось сине-белое знамя Нодарской империи, нещадно колеблемое порывами ледяного ветра.

За помостом стоял памятник Джозефу Вайзалу Завоевателю, запечатлевший первого императора в лучшие годы его славного правления. В парадном мундире командующего гвардией, в полный рост, с мечом наизготовку он грозно взирал вдаль, будто высматривая, чтобы еще прибрать к рукам для укрепления и расширения своих владений. Позади него уходили вверх многочисленные ступеньки белокаменного Собора божественной пары, где каждый седьмик знатные горожане собирались на службу, и епископ лично просил для них милости у всесильного Эльвина и всевидящей Иданы.

Толпа зевак, мечтающих насладиться созерцанием чужих страданий, начала собираться с раннего утра. Каждый хотел занять местечко поближе к заграждению, чтобы уж точно ничего не пропустить. Когда еще в столице пройдет казнь? Шанс увидеть все своими глазами, может, больше никогда и не представится. Ближе к одиннадцати часам все свободное пространство площади и прилегавших к ней улиц и переулков было до отказа забито кишащими как черви в банке людьми всех возрастов.

Для аристократов установили специальные трибуны перед ратушей, оттуда хорошо просматривался эшафот, хоть и не столь близко, как с балкона напротив. Разряженные дамы соперничали друг с другом дороговизной мехов, блеском драгоценностей и изысканностью шляпок. Их спутники напускали на себя суровый вид и обсуждали вопиющие подробности преступных деяний осужденного. Над площадью витало возбужденное звенящее напряжение, сотканное из жадных взглядов докучливой толпы, взбудораженных возгласов торговцев пирожками, призывавших закусить перед действом, и неистового людского стремления приобщиться к публичному поруганию и уничтожению живого человека.

Эдман и Беатрис прибыли на портальную площадку здания Верховного совета и предъявили караульным приглашения. Ответственный за встречу гостей жандарм проводил их внутрь, лакей в ливрее с золочеными пуговицами принял верхнюю одежду и указал, как пройти на второй этаж.

Они вошли в просторный зал, где собирались те, кому посчастливилось удостоиться особого благоволения правителя. Господа и дамы охотно подходили и приветствовали максиса Джентеса, он представлял им Беатрис, и все с любопытством ее разглядывали, словно диковинную зверушку, привезенную специально на потеху публике. Госпожа Хариш тоже была здесь, но она сопровождала пожилого дородного мужчину и лишь издали кивнула Эдману.

Когда в зале появился император со своим кузеном и пятью телохранителями, все разговоры разом стихли, и придворные приветствовали правители поклонами и реверансами. Беатрис бессчетное количество раз видела портреты монарха, но воочию он выглядел несколько иначе. Волевой подбородок, резко очерченные скулы, русые, зачесанные назад волосы, золотая корона с голубым бриллиантом на челе — все ей было уже знакомо. Однако ни один художник не сумел передать ту странную тоску, сквозившую в усталом взгляде серых глаз, что так контрастировала с забавными мелкими веснушками на носу и щеках. Вряд ли кому-то пришло бы в голову назвать императора красивым, особенно если сравнивать с ослепительной внешностью кузена, но в нем сразу и безоговорочно чувствовалась сила характера и твердость духа человека, способного преодолеть любые трудности и выйти победителем даже при самом скверном раскладе.

Он поприветствовал всех сдержанным кивком и сухим тоном сказал:

— Доброго дня, господа, дамы. Сегодня важный день для всех нас, и я рад, что рядом со мной самые надежные и верные люди.

Все снова склонились. Монарх обвел присутствующих пристальным взглядом и остановился на Эдмане и Беатрис.

— Максис Джентес, — произнес император, — я желаю говорить с вами и вашей спутницей.

Он развернулся и отошел в дальний конец зала, где стояло специально приготовленное для него кресло, телохранители не отставали от него ни на шаг. Бетти проследовала вместе с Эдманом в ту же сторону. Герцог остался с придворными и завязал ничего незначащую беседу, время от времени посматривая на Бетти, спиной ощущавшую его прожигавший взгляд.

Зигрид опустился в кресло и в упор посмотрел на Эдмана.

— Максис Джентес, — сказал он, — вы не раз доказывали свою верность Нодарской империи, рискуя жизнью. Я ценю тех, кто предан короне. За вашу доблесть я дарую вам орден кавалера мужества и наследные земли на побережье Северного океана.

Эдман опустился на одно колено и склонил голову, принимая награду от своего сюзерена.

— Служу отечеству до последнего вздоха, — с чувством глубокой признательности произнес он девиз воинов императорской гвардии, не веря, что его дети и внуки будут владеть той территорией, за которую он долгие годы сражался с пиратами, отражая разорительные набеги.

Взгляд монарха потеплел, и он позволил Эдману подняться.

— Дайна Сонар, — обратился он к Бетти, — я наслышан о вас и вашем вкладе в поимку опасного государственного преступника. Но я до сегодняшнего дня был лишен удовольствия видеть вас. Поднимите вуаль.

Беатрис послушно убрала дрожащими пальцами с лица покров. Их взгляды на мгновение встретились, и она уловила за непроницаемым спокойствием императора вспышку изумления, впрочем, мгновенно сменившегося напускным безразличием.

— Вы проявили себя смелой и решительной верноподданной, — сказал император. — Я дарую вам пурпурную ленту за отвагу и самопожертвование, а также возможность обратиться ко мне с любой просьбой. Обещаю, что исполню все, чего бы вы ни попросили в пределах моих возможностей.

У Бетти от волнения перехватило дыхание, и она, сделав реверанс, чудом выговорила:

— Благодарю, ваше величество.

— Я жду вас обоих на праздновании моих именин во дворце, — продолжал император. — Награды я вручу вам на балу.

Он замолчал, Эдман и Беатрис вновь поклонились и, повинуясь короткому взмаху руки монарха, вернулись к остальным приглашенным. Зигрид поднялся и в окружении охранников направился в сторону распашных стеклянных дверей.

За несколько минут до назначенного часа на балконе здания Верховного совета появился император Зигрид Вайзал в сопровождении герцога Альмонда Серпентаса и максиса Вилмора Иксли. Правитель встал в центре, прямо над помостом, по бокам от него замерли его верные соратники. За ними полукругом застыли телохранители, готовые в любой момент отразить нападение недоброжелателей. На почтительном расстоянии от монарха вдоль балюстрады выстроились первые лица государства: советники, главы департаментов, губернаторы провинций, мэры самых крупных городов. Некоторых из них сопровождали дамы, только в отличие от максисс на трибуне они вели себя гораздо скромнее, не кичились нарядами и преимущественно помалкивали, понимая, что очутились здесь только благодаря милости господина Искли, под чьим зорким взглядом лучше было вести себя как можно незаметнее.

Император приветствовал толпу высоко поднятой рукой, сжатой в кулак. Радостные возгласы прокатились по площади и утихли далеко за ее пределами. На помост поднялся глашатай, маги усилили его голос заклятием, и он начал зачитывать длинный список предъявленных Атли Баренсу обвинений так, что даже те, кто не смог пробиться к площади, ясно слышать все от первого до последнего слова. Кругом воцарилась невообразимая тишина, и тысячи алчущих взглядом скрестились в центре эшафота.

Беатрис стояла, держась за локоть Эдмана, немного поодаль от балюстрады, и каждая новая строчка в нескончаемом перечне преступлений отзывалась жгучей болью в ее груди. Глашатай смолк, и на его место поднялся палач, одетый в черный балахон и скрывавшую лицо маску. Он держал в руках шкатулку, за его спиной встали двое помощников в таких же темных хламидах, их головы покрывали глубокие капюшоны.

За помостом вспыхнул отсвет портала, и появились жандармы, ведущие под руки Атли Баренса. Беатрис подалась вперед и всмотрелась в хорошо знакомые черты. Он был одет в светло-зеленые одежды заключенного и грубо пошитое серое пальто. Его светлые волосы свободно ниспадали на плечи, и налетавший ветер так и норовил растрепать их. Строгое будто высеченное из камня лицо осунулось, и в ярко-голубых глазах поселилась несвойственная этому волевому мужчине покорность своей участи.

Атли взошел на эшафот, жандармы сняли с него пальто и подвели к центру. Помощники палача встали возле него, надавили на плечи, и он опустился на колени. Палач приблизился к осужденному, убрал с его шеи артефакт, блокировавший потоки манны, и открыл шкатулку. Он извлек металлический обруч с прозрачными кристаллами и водрузил на голову осужденного.

— У тебя есть право сказать последнее слово, — произнес палач, и звуки его низкого голоса разлетелись над застывшей толпой.

Палач отошел в сторону, давая каждому возможность увидеть преступника в его последние мгновения. Атли, не вставая с колен, сотворил перед собой замысловатый знак, очертив звезду в круге, простер руки к небесам и истово зашептал. Беатрис не могла оторвать от него взгляда, вспомнив, что про подобные ритуалы читала в учебнике географии. В Айсарийском шараате почитали не божественную пару, а великого бога света, чьим символом могущества служила пятиконечная звезда в диске солнца, и Атли обращался к нему перед неминуемой гибелью, взывая к его милости и испрашивая для себя перерождения. Слезы покатились по щекам Бетти, но она не заметила их, поражаясь тому, с какой набожностью молился Атли, всегда казавшийся ей чуть ли ни отступником и святотатцем.

Наконец он низко поклонился, коснувшись лбом помоста, выпрямил спину и застыл, с отстраненным видом глядя перед собой. Палач истолковал его позу, как готовность принять смерть, подошел, поправил на его голове обруч и кивнул помощникам. Те приковали цепями руки Атли к крюкам, торчащим из досок, и вместе с палачом отошли к самому краю эшафота.

Правая рука императора взмыла вверх и резко опустилась, дав отмашку. Палач вдавил красный кристалл на крышке шкатулки и спустился по лестнице вместе с помощниками на землю. Несколько секунд ничего не происходило, звенящая тишина резала слух, и, казалось, люди разучились дышать. Но тут по телу Атли побежали серебряные искры, он мелко задрожал, сжал челюсти и что есть мочи натянул руками цепи. Его охватило яркое свечение, он выгнулся дугой, запрокинул голову, и душераздирающий вопль огласил округу. Сияние рвалось из него наружу, и внезапно раздался резкий оглушительный хлопок, точно лопнул под слишком сильным напором нагнетенного внутрь воздуха огромный мяч. И мельчайшие частички плоти, смешиваясь с капельками крови, разлетелись во все стороны. Багряная изморось окропила помост, забрызгала тех, кто приводил приговор в исполнение, достигла ограждения и попала на закаменевшие лица людей. Толпа в ужасе охнула и отхлынула назад, давя тех, кто напирал на них сзади. Началась толчея, истошные вопли впавших в истерику женщин уничтожили царившее доселе молчание, кто-то лишился чувств, и его принялись топтать спешащие прочь свидетели казни.

— Да будет так с каждым, кто посмеет нарушить закон и пойти против устоев Нодарской империи! — возвестил громоподобный голос императора, пробирая до костей всех присутствующих.

Народ охватило массовое безумие, люди, поглощенные священным страхом и паникой, рванули с площади. Они ничего и никого не видели перед собой, слепое стремление поскорее оказаться как можно дальше от жуткого места полностью захватило их и понесло по улицам Глимсбера. Те, кто стояли дальше остальных, не могли понять, что происходит, но поддавшись всеобщему помешательству, тоже бежали со всех ног, голося на все лады.

Император развернулся и покинул балкон в окружении охранников. Максисы успокаивали своих спутниц и старались сохранить хрупкие остатки самообладания, чтобы не потерять лицо перед другими аристократами. Беатрис мертвой хваткой вцепилась в локоть Эдмана и не могла пошевелиться. Перед ее глазами застыла картина дикой агонии разрываемого на части человека, и она никак не могла вырваться из жуткого видения, полностью подчинившего ее себе.

Эдман с трудом разжал ледяные пальцы дайны, обнял ее за плечи и прошептал успокаивающее заклинание. И Бетти смогла отмереть и посмотреть ему в глаза. В ее потрясенном до глубины души взгляде царил такой первозданный ужас, что Эдман испугался за ее рассудок. Он прижал Беатрис теснее и повел к выходу. Лакей набросил им на плечи верхнюю одежду и распахнул дверь, ведущую на портальную площадку. Дождавшись своей очереди, Эдман активировал амулет переноса и, подхватив обессилившую Беатрис на руки, переместился в парк перед своим домом.

В прихожей их встретил дворецкий, но видя, в каком они состоянии, ничего не сказал, а лишь забрал пальто и шубку. Эдман отнес Бетти в спальню, уложил на постель и уже хотел позвать мединну Вафию, как дайна схватила его за руку и взмолилась:

— Не уходи! Прошу!

Он посмотрел в ее огромные испуганные глаза и, кивнув, опустился на кровать возле нее. Эдман осторожно обнял Беатрис, и она уткнулась ему в грудь, заливаясь слезами и бессвязно бормоча. Чувство невыразимого сочувствия охватило Эдмана, он усадил ее к себе на колени, крепко прижал и принялся покачивать, словно маленького ребенка, не желавшего никак утихомириться. Бетти обвила его шею руками и, всхлипывая, положила голову ему на плечо. Так они и сидели, пока она окончательно не затихла, забывшись навеянным заклятием сном. Эдман держал ее в руках с невероятной нежностью, целовал в макушку, едва касаясь губами, и готов был ждать, сколько потребуется до ее пробуждения, лишь бы иметь возможность ощущать ее рядом как можно дольше.

В столице началась метель. Суетливые снежные мушки метались из стороны в сторону, гонимые ветром, и укрывали белым погребальным покровом землю. Площадь первого императора опустела, ограждение исчезло, люди боялись подходить к еще не разобранному помосту и сторонились такого бойкого в обычные дни места. Снегопад усилился, и вскоре уже невозможно было разглядеть ни одной застывшей на морозе капли крови. Казнь состоялась.