Глава 15 · На другой стороне

Пит привёз меня в плохой район.

Высотка, в подъезд которой я вошла вслед за ним, внутри оказалась обшарпанной и в целом всем своим видом буквально кричала о том, что гости прибыли прямиком на социальное дно. Крошечные квартиры, заторможенные алкоголем люди, стойкий запах помойки на первом этаже, — здесь никому и ни до кого не было дела, и я сама не нашла бы места лучше, чтобы пересидеть несколько часов в тишине и покое.

Последнюю по коридору дверь на пятом этаже Холл открыл своим ключом, и, как истинный джентльмен, понимающий мои здоровые опасения, вошёл первым и включил свет.

— Располагайся.

Внутри квартира оказалась вполне приличной. Был сделан простой, но стильный ремонт, на столе стояла пепельница, а затхлостью совсем не пахло.

— Ты так запросто сдаешь мне адрес одной из ваших «лëжек»?

— Не стану лгать, что я от этого в восторге, — он окинул меня цепким взглядом, а потом качнул головой. — Есть что-то, от чего нужно срочно избавиться?

Я вскинула бровь, ожидая продолжения, и только потом начала соображать.

Куртка была цела, я сама — тоже. Никаких подозрительных отверстий от пуль.

— Нормально. Вот же черт!

Не стесняясь нарушить идеальный порядок бандитского гнездышка, я пнула ногой диван, а Пит хмыкнул, сел на стул и закурил:

— Давно не стреляли?

— Достаточно, — я уставилась в пространство за его спиной и провела ладонью по волосам, убирая их со лба и одновременно призывая себя к хладнокровию. — Зачем мы здесь?

— Ждём Дина, — он пожал плечами и глубоко затянулся, как если бы это хоть что-то объясняло.

Я поперхнулась на вдохе, чувствуя, как начинаю звереть. Разумеется, как могло быть иначе? Сдав мне Уэбера, Коул приставил ко мне слежку, чтобы держать руку на пульсе и быть уверенным в том, что я доведу дело до конца.

Приставил не кого-нибудь, а самого близкого, самого доверенного человека.

— Докладывать ему — твоя работа.

— Я не он, так что можешь не пытаться сливать на мне зло, — Пит хмыкнул коротко, но с таким пониманием, что злиться на него и правда сразу расхотелось. — Хочешь кофе?

— Спасибо, обойдусь, — я прошлась по комнате, чтобы чем-то себя занять, и только потом вспомнила о том, что было важно. — И просто спасибо.

Он потушил сигарету, и только потом поднял на меня взгляд:

— Просто не выписывай мне благодарность ото всей вашей конторы. Этого будет достаточно.

Против воли я усмехнулась в ответ:

— А это неплохая мысль.

Пит заметно помрачнел, явно о чём-то задумался, а я не стала его прерывать, потому что была занята сама.

Подойдя к окну, я осторожно выглянула наружу через штору.

За окном была только пожарная лестница соседнего здания.

Уточнять, уверен ли он в том, что это место безопасно, не было смысла, — в противном случае, этой квартиры в его распоряжении просто не было бы.

Входная дверь хлопнула негромко, но очень зло.

Коул прошел, не снимая куртку, остановился в центре комнаты напротив меня и окинул с ног до головы до неприличия внимательным темным взглядом.

— Кому ты рассказала?

Ни приветствия, ни вопросов о моем самочувствии.

Разумеется, Пит уже сообщил ему все необходимое, пока мы ехали.

Я шагнула навстречу, чтобы не оставить ни ему, ни себе возможности отвернуться.

— Я? Или тот, кто трепался на каждом углу? Холлу, кому еще?

Показалось или он в самом деле едва не поперхнулся от такой наглости?

Как бы там ни было, явного недовольства моим тоном и словами он не выказал.

— За Холла я ручаюсь головой.

— Как минимум, потому что он в любом случае будет прикрывать тебя. Но откуда-то люди Уэбера обо мне узнали. И в курсе происходящего был только ты.

— Так, ладно, господа извращенцы, позвольте вас прервать, — Пит поднялся со стула и подошел ближе, как если бы намеревался встать между нами. — Есть проблема поважнее. Детектив оставила табельное оружие в машине. А машина стоит теперь под мостом с простреленным стеклом.

— Тогда почему ты всё ещё стоишь здесь? — Дин повернулся к нему, посмотрел нечитаемо.

Пит только качнул головой точно так же неопределенно, а потом направился к выходу:

— Как раз собирался заняться этим. Я дам знать, когда что-нибудь прояснится.

Он ушёл, не прощаясь, и стоило нам остаться наедине, под рёбрами снова начал застывать ледяной ком.

Я отвернулась первой, во второй раз принимаясь мерить комнату шагами.

— Они знали, что я там буду. Знали, черт возьми! С кем я договорилась, о том, что он будет меня ждать… Они знали всё! И стреляли при этом так глупо. Фредди убили сразу, попали прямо в лоб, а по мне выпустили не меньше шести пуль, и всё равно промахнулись.

Не отвечая, как будто мне просто нужно было выговориться, а он готов был слушать, Коул прошёл в кухню, вернулся оттуда с бутылкой виски и двумя стаканами.

Я остановилась и умолкла, бессмысленно наблюдая за тем, как он их наполняет, и только когда Дин шагнул навстречу, поняла, что один стакан предназначался мне.

— Я не буду пить.

— Будешь. Это поможет снять стресс, — он протянул мне виски с хорошо сдерживаемой, но всё-таки настойчивостью.

Я качнула головой, инстинктивно отступая назад, — подальше от этого давления:

— Я сказала, нет.

Причина была не в бессмысленном упрямстве, а в необходимости сохранять трезвость суждений.

— Хорошо, — Дин пожал плечами, отпил из стакана сам, отставил его на стол.

А потом шагнул ко мне, и мне инстинктивно захотелось попятиться.

Ощущение собственной беспомощности и загнанности накрыло с головой, затормозило реакции, и он вжал меня в стену так, чтобы я почувствовала его всем телом.

— Значит, будем искать другие способы.

Его дыхание обожгло мне щеку, и голову постыдно быстро повело.

В меня и правда давно не стреляли, и это оказалось… унизительно. Всё произошло слишком быстро, страх так и не пришел, но от злости и этого унижения меня почти начинали мутить.

— Не надо, — голос сам собой, упал до шёпота.

В таком состоянии казалось, что если он ко мне прикоснётся, случится что-то непоправимое.

Дин не ответил и не склонился ближе, но подтолкнул меня куда-то вправо.

Казалось, воздух вокруг нас сгустился, а свет в гостиной померк. Коул продолжал удерживать меня взглядом, и сжимая талию крепко, чтобы не вырвалась, но не доставляя неудобств.

Я лишь отчасти вынырнула из этого транса, когда он толкнул меня на кровать, но даже не подумала о том, чтобы вскочить или оттолкнуть его, потому что он продолжал смотреть. Этот взгляд работал лучше прямого, даже самого настойчивого приказа.

Дин первым скинул куртку, а вслед за ней джемпер, и только после снял куртку с меня. Так же настойчиво, на тонкой грани между грубостью и властью, в которой не сомневался, подтолкнул, заставляя откинуться на спину, и принялся расстегивать мои джинсы.

Я по-прежнему не сопротивлялась ему, но он все равно почти сорвал их с меня, снял быстро, некрасиво, но отчасти даже деловито.

Сегодня все происходило в молчании, тишину в квартире нарушал только далекий шум улицы за открытым окном, и от этого я только отчетливее слышала биение собственного сердца. Внутри буквально клокотало что-то, чему я не могла подобрать определения, но оно отчаянно требовало выхода — криком ли, ударом. Или полубезумным немым соитием, самим фактом которого он снова вывернет мне душу наизнанку.

Так же невозмутимо он снял с меня белье, не притронувшись к футболке, а потом отстранился.

Поняв, что ото всего этого меня пробирает озноб, я резко села, подтянув колени к груди и сжав их так сильно, как только могла.

Дин продолжал смотреть. Никуда не торопясь и не красуясь, он просто разделся, снова бросил вещи прямо на пол.

Под этим взглядом внизу живота и между лопаток начало рождаться приятное щекочущее ощущение, и я не стала отводить взгляд, когда он снова шагнул к постели.

Мне было слишком интересно, что он сделает.

— Раздвинь ноги, — короткое распоряжение, отданное глухим тоном.

Едва различимый оттенок нетерпения.

Я не пошевелилась, хотя голова начала кружиться сильнее.

Не считая нужным повторяться, Дин положил ладони на мои колени, на секунду сжал их так приятно крепко, а потом одним уверенным движением развел в стороны.

Я потеряла равновесие, падая на покрывало, и тут же отчаянно поймала губами воздух, потому что уже одного этого оказалось слишком.

Он ничего не делал, не комментировал происходящее, не упрекал в неповиновении. Просто продолжал смотреть, и под этим взглядом у меня загорелось лицо.

И все же самым ужасным было не это.

Вместо того, чтобы заметаться, пытаясь прикрыться, обругать его, оттолкнуть, я просто отсчитывала секунды, потому что и смущение это тоже было… инстинктивным. Именно сейчас, когда моя реальность трещала по швам, кристально ясным понимание того, что, по большому счету, мне не стыдно за происходящее. Напротив, это было будоражаще, горячо до влажного сбитого дыхания, ново и интригующе.

Коул тем временем, — не иначе как насмотревшись вдоволь, — медленно повел ладонью по внутренней стороне моего бедра от колена вверх. Дождался от меня короткого резкого вдоха и задержал руку на ноге, не прикасаясь.

— Можешь не сдерживаться, тут хорошая звукоизоляция.

В его словах не было ни иронии, ни провокации.

Просто он… понимал.

Я тяжело и медленно сглотнула, потому что губы вдруг пересохли, а он опустился на пол перед кроватью.

Потому что он так хотел и планировал это. Потому что его замыслы должны были быть реализованы даже с учетом корректировок, внесенных обстоятельствами.

От этого упорства могло бы стать почти что жутко, но прямо сейчас меня гораздо больше беспокоило другое — от этого немыслимого, намеренно растягиваемого им желания начала тяжелеть грудь, и футболка уже откровенно мешала.

Дин коснулся губами другого моего бедра, — тепло, сухо, мучительно целомудренно. Повел ими выше, фактически повторяя то же, что делал с другой ногой.

А потом мне пришлось вцепиться пальцами в покрывало и едва ли не до крови прикусить губу, потому что первое ощущение от прикосновения его языка оказалось запредельным.

Он же только сильнее надавил на мои бедра, пресекая саму мысль о попытке свести колени, и начал двигаться — медленно, чувственно, с безусловным знанием дела.

Новая волна жара затопила тело и разум, и совсем немного потребовалось, чтобы я в первый раз по-настоящему выгнулась под ним — отчаянно, бесстыдно, так, что невозможно было истолковать двояко.

Дин удержал. Снова не позволил мне ни сместиться, ни закрыться, и просто продолжил.

В том состоянии, от которого он пытался избавить меня, чувства обострялись втрое, а голову заволакивало густым и мягким туманом. И правда не было больше ни стыда, ни недовольства, ни мысли о том, насколько все это дико и неправильно, — только мои короткие влажные стоны, его почти что до слез идеальные ласки, ощущение того, что он продолжит держать, что бы ни произошло.

После очередного, особенно удачного прикосновения, я почти вскрикнула, потянулась к нему, сама не зная зачем, — чтобы все-таки прервать или просто прикоснуться, — и он сместился немного ниже, толкнулся в меня кончиком языка.

— Дин! — я вскрикнула придушенно, почти испуганно.

Не потому что это было уже неприемлемо, а потому что мне… было мало.

Он не обратил внимания, даже бровью не повел, но сделал это еще раз, а потом еще, и еще.

— Коул, мать твою… — уши заложило, я уже едва ли понимала, на каком свете нахожусь, но сумела различить в своем голосе испуганные интонации.

В этот раз я не была скована ни наручниками, ни обязательствами, но именно теперь от моего даже минимального контроля камня на камне не осталось.

Дин поднял голову, — очевидно, среагировал именно на эту интонацию.

Так и не ответив, по-прежнему в полной тишине подался навстречу, и я с поразительной готовностью сжала его бедра ногами.

Ощущение его члена в себе, — горячего и твердого, — вышибло из груди последний воздух, а он быстро поцеловал меня в шею, прежде чем начать двигаться.

Футболку, которую я так и не сняла, оставила как последний рубеж, — или просто не смела разжать стиснувшие покрывало пальцы, — нам только мешала, и Дин стянул ее с меня так резко, что затрещала ткань.

Больше никаких преград не осталось. Мы впервые делали это лицом к лицу, и я видела, как его потемневший взгляд заволакивает, как подрагивают его губы.

Ему хотелось до одури: меня, выместить собственную злость, запомнить, как я признала и позволила ему утвердить свою власть. Много всего…

Он двигался идеально сильно. Так, что я окончательно потеряла равновесие, и мне осталось только хвататься за него, позволяя даже не брать, а вбиваться в меня отчаянно жестко, — до новых стонов, до дрожащих рук, до пустой и восхитительной темноты в душе и перед глазами.