Глава 24 · Полутона

Тени ползли по потолку в спальне. Я наблюдала за ними без ярко выраженного интереса, просто потому, что нужно было чем-то себя занять.

Вечер плавно перетек в ночь, но шум ночной улицы не стал тише.

Я оставила шторы раздернутыми, чтобы в комнату проникал хоть какой-то свет, и эти тени стали его побочным эффектом. Продолговатые и приплюснутые, полукруглые и короткие, будто обрубленные. Они не складывались в причудливые фигуры, просто ложились на краску подобно тому, как мазки кисти ложатся на чистый холст.

В их обществе мне было… никак.

Внезапно оказалось, что за два дня я успела непозволительно привыкнуть к квартире Коула, и собственная казалась мне теперь такой маленькой.

Уже как будто не моей, хотя я и снимала её с тех самых пор, как выпустилась из Академии.

Тут не было ни огромной спальни, ни оформленной в тёмных тонах стильной кухни, ни восхитительного вида из окна.

Равно как не было и бритвы в ванной и двух халатов на вешалке.

Дин написал мне, как только за мной закрылась входная дверь, — едва ли так удачно подгадал время, скорее уж, ему доложили, что я благополучно добралась.

«Джули?».

Он не задавал дурацких вопросов о том, как я, и в ответ можно было тоже не притворяться.

Я отозвалась коротким: «Потом», и, бросив телефон на стиральную машину, устала под душ.

Хотелось смыть с себя разговор с Гурвеном, его взгляды, даже память о том, что он когда-то меня касался.

В сущности, мне ведь нужно было от него не так много — всего лишь признание в продажности. В идеале — сумма, в которую я обошлась Уэберу.

Вместо этого старый дурак разболтался, а мне теперь приходилось ловить губами слишком холодную воду в отчаянной попытке прийти в себя.

Кожу на руках и плечах кололо, зубы стучали, и больше всего на свете мне хотелось что-нибудь разбить.

Не то состояние, в котором человека, тем более, детектива полиции, должны видеть.

Одеваясь, я была вынуждена признать: пусть и сам того не желая, но даже напоследок Гурвен умудрился что-то мне испортить.

Это была та часть плана, которая понравилась отделу собственной безопасности, но вызвала у Дина категорический протест. Переговоры от его имени, разумеется, вел Пит, и Питу же пришлось впоследствии усмирять его ярость вместе со мной.

В процессе я выяснила, что в порыве душащей его злости Коул не орал, не швырял в подчинённых предметы и не переходил к оскорблениям. Напротив, он становился убийственно спокоен, и именно это спокойствие вгоняло присутствующих в гипнотический ужас и оторопь.

По крайней мере, так это в первые минуты подействовало на меня.

Холл же только стиснул челюсти, выслушал всё, что ему имели сказать, а потом принялся объяснять боссу, почему тому не следует упорствовать.

Он не боялся Дина, хотя и относился к нему с уважением, и, наблюдая за ними, я с некоторым удивлением заключила, что Питер мне действительно нравится.

Предложенный мной и впоследствии одобренный и им, и полицией план, состоял в том, чтобы не просто записать признание Реджинальда, а взять его с поличным.

При удачном раскладе, разумеется.

Если бы на мою просьбу отложить явку с повинной до утра капитан ответил отказом, полученной записи просто дали бы ход. Меня даже не успели бы допросить как следует, а в его кабинет уже пришли бы хмурые парни в тёмных костюмах, и процесс начал бы набирать обороты.

Однако Редж согласился, и это значило только одно: ночью меня придут убивать.

Поняв, как много наболтал, он уже не мог отыграть назад, но мог покаяться перед Брюером. Признать, что не так пошло буквально всё, или просто убедить его в том, что убрать меня будет дешевле, проще и чище, чем возиться со мной.

Как капитан полиции и потенциальный обвиняемый, Гурван прекрасно понимал, что отпускать меня теперь нельзя. Даже на принудительное лечение.

Проблема состояла лишь в том, что просчитать меня он мог столь же блестяще, сколь я сама просчитывала его. Он знал, что сначала я буду потрясена. Потом, быть может, наступить короткий период истерики и отрицания. Но, стоит ему завершиться, я пойму, что жить мне осталось недолго.

Доводить меня до допросной было уже просто нельзя, но и действовать открыто, в лоб, оказалось невозможно.

Он давал мне время утратить бдительность. Даже задремать.

Следовательно, ждать гостей нужно было глубокой ночью.

В оставшееся время я могла позволить себе просто отдохнуть. Вытянуться на спине на кровати и смотреть на ползущие по потолку тени, — что угодно, лишь бы не проваливаться в мысли о том, что он рассказал.

Об отце.

Мне ведь никогда не приходило в голову, что случившееся могло быть… не его виной.

Глупое детское «Папа не виноват» стёрлось с языка и из памяти сразу после похорон, и теперь…

Я не знала, что чувствую по этому поводу.

Такое же глупое облегчение или ярость.

Вернувшуюся боль или жажду мести.

Я не спрашивала Реджа об этом, но он всё равно сказал. Не для того даже чтобы задеть, а просто по глупости. Ему слишком сильно хотелось продемонстрировать, какую власть он имел надо мной и моей жизнью тогда. И сейчас.

Это и правда могло бы сработать, стать идеальным инструментом давления, если бы прозвучало хотя бы пару лет назад.

Теперь же я просто застыла, чётко понимая одно: я не хочу останавливаться.

Злость не рвалась наружу криком, но переплавилась во что-то холодное и острое. Во вполне конкретную определённость: я не успокоюсь, пока не увижу Гурвена, Уэбера и Клема Брюера за решёткой. Пока имя Реджа не начнут трепать так же, как трепали имя Патрика Спирса. Поплатившегося, как выяснилось, за свою честность копа.

Всё это было красиво и складно. Могло бы стать целью, оправдывающей любые средства. Если бы не одно маленькое «но».

Вытянув левую руку вверх, я посмотрела на подаренное Дином кольцо.

Бриллиант поймал блик фар проезжающей по улице машины.

Мой лежащий на прикроватной тумбочке телефон молчал.

Митчел, тот самый следователь из отдела собственной безопасности, сообщил мне, что за домом наблюдает мальчишка — мелкая сошка из такой же мелкой банды, находящейся под покровительством Джона Уэбера. Он обещал дать знать, когда начнётся какая-то подозрительная активность.

Пока сигнала не было я могла позволить себе даже настолько опасные мысли, как те, что так или иначе касались Коула.

Сколько бы язвительных перепалок не возникало между нами. Как бы ни было трудно определить, что из сказанного было всерьёз, а что шуткой…

Ясно было одно: моей карьере в полиции в любом случае конец. В чем бы ни был замешан Гурвен, какой бы непоправимой и отвратительной ни была его вина, копы «крыс» не жаловали. Обратившись в собственную безопасность, я автоматически стала для людей в погонах чужой, почти врагом.

Конечно же, за своё место в системе можно было побороться.

Разумеется, в новом городе и новом участке делать это было бы чуть проще.

И, вне всякого сомнения, через год, может быть, два вся эта история если не забудется, то предстанет в совершенно ином свете, и любые претензии ко мне превратятся из серьёзных подозрений лишь в способ поддеть.

Оставалось только решить, нужно ли мне всё это, и если да, то зачем.

До сих пор я не воспринимала предложение Дина всерьёз. Всё, что он делал и говорил за последние дни, казалось мне скорее игрой, поступком, совершаемым под влиянием момента.

Нельзя решить жениться на женщине, которую видишь во второй, — возможно, в третий! — раз в жизни. Тем более, на женщине, которая с завидным рвением пытается упечь тебя в тюрьму.

Нельзя просто сообщить о своём намерении и почти что силой надеть кольцо на чужой палец.

Точно так же, впрочем, как невозможно играть в карты на саму себя с боссом местной мафии и принимать от него в подарок брендовое бельё.

Самым смешным, самым пугающим стало не что-то из этого, а тот странный факт, что именно с Дином Коулом я чувствовала себя как никогда живой. Вся гамма испытанных мною из-за него чувств, — от ослепительной ненависти и навязчивых мыслей до выжигающего разум желания и абсурдной готовности подчиниться любому его слову, — была невыносимо яркой.

Я почти бредила им во время следствия.

Я готова была позволить делать со мной что угодно в «Мираже».

За то, что он выставил меня из кабинета, я его почти возненавидела.

И всё же мне было приятно надеть для него платье. Здесь, сейчас, наедине с собой в темноте и тишине можно было это признать.

Когда мне стало по-настоящему плохо, я бросилась к нему в необъяснимой уверенности, что он меня не выставит и не воспользуется ситуацией, чтобы добавить, — хотя мог бы. Ещё как мог.

Всё это вместе и каждое в отдельности сбивало с толку и вызывало желание хвататься за голову.

Мне хотелось написать ему.

Хотелось просто вернуться в его постель и не знать, не видеть всего, что происходило теперь.

Даже гибель родителей, — обоих, — я не переживала так остро, как его появление в своей жизни.

Каждое его прикосновение.

Каждый тёмный, как будто оценивающий взгляд на своих сосках.

Он выворачивал мне душу наизнанку, но я готова была просить ещё и ещё, потому что с ним мне было… хорошо. Свободно, легко. Как если бы мне вдруг дали разрешение быть просто собой.

А ведь я уже почти не помнила, каково это.

Была только детектив Спирс, — полицейская ищейка, тайная любовница капитана, дочь своего отца. Кто угодно, только не просто Джулия.

Когда я позвонила в его дверь, принеся с собой целый ворох проблем, он так или иначе отодвинул все свои дела, законные и не очень, чтобы мне помочь.

По уму, — должен был выставить, сделав вид, что мы вообще не знакомы.

На деле же все оказалось еще хуже, потому что, помимо всего прочего, он еще и позволил Питу работать с полицией.

Если всё всплывёт, хотя бы на уровне слухов, неприятности начнутся уже у самого Коула, — это я понимала точно так же чётко.

В отличие от меня, он не отделается игнорированием своей персоны и колкостями, летящими в спину. При его статусе даже одно только подозрение в сотрудничестве с властями могло стать смертным приговором.

И все же он балансировал на этой опасной грани, прямо заявив о том, что делает это ради меня.

Ради того, чтобы я осталась с ним, когда эта история закончится.

Решив использовать Дина Коула, превратить его в свой шанс на свободу от прошлого, я и помыслить не могла, что все может обернуться так.

Мог ли он стать для меня шансом на нечто большее, чем просто билет в один конец из этого города?

Опасные мысли…

Очень опасные, потому что гораздо острее сейчас стоял совсем другой вопрос: захочу ли я этим шансом воспользоваться?

Да и смогу ли, точно зная,на какую именно работу он уходит каждый день?

У меня оставалось еще вдоволь времени, чтобы спокойно подумать об этом. Трезво и, будучи честной с собой, все взвесить.

Вернее, останется, если меня не пристрелят сегодня.

На улице кто-то со всей силы надавил на клаксон. Взвыла сигнализация одной из припаркованных у дома машин.

Я замерла и опустила руку, инстинктивно реагируя на громкие неожиданные звуки.

А потом медленно села, задержав дыхание, потому что за всем этим шумом едва слышно, но вполне отчетливо начал поворачиваться замок в моей двери.