ГЛАВА 12

Арсений

Мне приходилось слышать множество нелицеприятных фраз в свой адрес. Сказанные с бесконечным количеством всевозможных интонаций и наполненные всем спектром человеческих эмоций. С моим-то темпераментом и способностью провоцировать конфликтные ситуации раньше это было обычным делом. Бывало, меня откровенно материли, пытаясь унизить, уязвить, зацепить хоть как-то. И реакция моя на это была разной. От прямой агрессии, когда я без грамма жалости загонял грубые слова обратно в глотку говорившего, заставляя закусить своими зубами, до полного игнора, когда меня старались достать женщины или явно слабые, недостойные даже злости противники. Случалось мне слышать и завуалированные, весьма витиеватые оскорбления, призванные нагадить в душу, но крайне вежливо. Не помню, чтобы меня хоть раз, и правда, удалось кому-то задеть. Взбесить, вызвать раздражение да. Но ощутить себя так, как будто получил увесистую и при этом в высшей степени унизительную пощечину… такого не случалось ни разу. Да лучше бы она заорала мне в лицо, назвала мудаком и десятком прежних нелестных прозвищ! Пнула по яйцам, в конце концов. Но вот эта фраза, пренебрежительно брошенная через плечо… это было реально больно. Прям в смысле вообще… До того, что в первый момент даже не знаешь, как вдохнуть. То, что в драке называется четко — пропустить удар. Потому что я готов получать за свои косяки, и тут уж так мне и надо, согласен. Плюйте и камнями кидайте, если уж заслужил, и я подумаю — принять это или вернуть обратно. Но что касается этого момента в наших с Васькой непростых отношениях… Той вины, на которую она намекала, я за собой не признавал. Это несправедливо! И еще, наверное, впервые в жизни до глубины души обидно. Знаю, обида — недостойное и мелочное чувство для мужика, но, однако, именно ее я и ощущал. Не за себя и свое оскорбленное самолюбие. А за то, что Василиса одной фразой словно превратила события той ночи в банальную пошлость. Тупо случайный перепих по пьяни. А это было не так. Не так! И да, я знаю, что тогда сам повел себя, как скотина бесчувственная. Но я притворялся. И вообще! Это у нее ведь был первый раз, не у меня! И разве нормально к нему относиться как к ничего не значащему досадному происшествию?! А как же там — женщины помнят своих первых всегда и бла-бла? Галимый чес, выходит?

Ага, ты давай еще расплачься, придурок, рыкнула прежняя сторона моей натуры, нежданно пробудившаяся от появления Василисы, а сейчас прямо возжелавшая вылезти из тех углов, в которые ее запихнул, работая над собой! Ожидал-то чего? Что она прямо только ждет, что ты ей флажком махнешь — типа, давай, детка, время пошло — я готов, и она метнется, как в дешевом сопливом кино и, обвив в страстном объятье твою шею, аж ножки подожмет от счастья? Ну да, эта тема как раз про мою Снежную королеву! Но, с другой стороны… то, что между нами тогда случилось… давай, скажи это, не будь слюнтяем, Сеня, секс это был. Но не такой, о котором можно походя сказать вот так, как о выпитой кружке дерьмового кофе. Это было… другое. Выходит, только для меня? Хотя это ведь я столько лет был зациклен на Василисе. Я страдал фигней, отслеживая каждое ее движение, особенно когда не замечала. Каждый похотливый чужой взгляд, брошенный в ее сторону, за который тут же хотелось зрения лишить смотревшего. Уж кому как не мне было знать, что может твориться в мозгах у любого, имеющего член, от этих рассеянных взглядов из-под ресниц и чуть приоткрытых губ, когда она зависала, не понятно о чем думая. Как же я в то время одновременно и хотел и не хотел, чтобы эта недавняя нескладеха знала, что творит с тем, у кого в жилах кровь, а не водица, каждый поворот ее головы и рассредоточенная улыбка, адресованная пространству, а не кому-то конкретному.

Так! Стоп! Сто-о-оп! Я тряхнул головой, как мокрый пес, будто воспоминания можно отряхнуть и, открыв глаза, тут же наткнулся на пристальный взгляд Шона. Он, конечно, мог видеть лишь мой силуэт, так как был у костра, а я стоял в полутьме, но почему-то мне показалось, что видит он меня не только четко, но и насквозь. Неопределенно махнув головой, — не пойми, то ли здороваясь, то ли прощаясь, я забрался в машину. Хотел ли я свалить сразу, к тому же подняв кучу песка в воздух? Еще как. Кому, к черту, я тут нужен? Но что-то удерживало меня… кто-то. Сидеть и смотреть на нее одну, сложив руки на руле, не сводя глаз. Разве не должно это ощущаться жалко и противоестественно? Так вот не ощущалось. Не должен разве злиться на эти последние слова? Еще как! Но это был не гнев «пошло оно все на хер, и глотайте меня, какой есть!». Нет. Совсем по-другому. «Как, мать его, это все изменить?» — вот какой гнев. Да, она швырнула в меня словами, обесценивающими все, что между нами произошло, но мало ли я в своей жизни бросался ими, точно зная, что в сказанном не было и тени правды? Особенно когда это касалось Василисы. Да, гораздо чаще, чем мне сейчас хотелось бы помнить, чаще, чем сам себе мог бы простить. Поэтому и сидел в салоне и смотрел на нее до тех пор, пока не стали все грузиться по машинам и не отчалили на ночевку.

Что такое звезды не на твоей стороне? Это то, что мне досталось ночевать в одном двухместном домике с Гешей. Раньше мы с ним делили это крошечное уютное пространство много раз. И на самом деле он прекрасный парень — остроумный, не злой и даже не страдает излишним сарказмом. Не храпит, черт возьми, и не озадачивает необходимостью поболтать, как будто мы две подружки-не-разлей-вода. Обычно. Но сегодня, похоже, мое терпение решили испытать все и сразу. Геша возлежал на своей койке, возведя очи к потолку, и трандел, не затыкаясь, так как был слегка навеселе. И все бы фигня, но вот единственной темой разговора была не завтрашняя погода, не особенности того, как я катаю и почему так, и не снаряга. И даже не девушки. Нет, единственной звездой вечера была Василиса Прекрасная, она же в кругу моих друзей — Русалка Неотразимая. Вот клянусь, я сжимал не только кулаки и зубы, мозги свернул в бараний рог, чтобы не подорваться с постели и не настучать этому мечтателю хренову по черепу до состояния полного, млин, умолчания! Да сколько же нужно иметь терпения, чтобы слушать, какая она — читай Василиса — красавица-умница-скромница. И глаза у нее не оторваться-утонуть, и голос — всю жизнь бы слушал, и смех такой, что голова кругом, и фигура… а то я не знаю каждый ее изгиб, не помню до сих пор, как ощущалось это золотистое гибкое тело под жадными трясущимися пальцами. Обдрочился на него за столько лет! Я отвернулся к стене и делал вид, что уснул, но самого аж трясло от восторженных речей этого идиота о моей занозе. Моей! Личной! А этот придурок все не затыкался и уже чуть не нафантазировал им десять детей и серебряную свадьбу, куда всех нас позовет. Да обломайся, Ромео! Я за малым не взорвался от долбаных мечтаний этого подпившего идиота, как вдруг он затих, избавляя нас обоих от катастрофичных последствий. И это о Геше я думал, что он был бы неплохой партией для моей Васьки? Да ни за что! Как, собственно, кто бы то ни был. Сопение соседа стало равномерным, и я скатился с узкой койки, потому как спать что-то вообще расхотелось. Выйдя наружу, присел на ступеньках, пытаясь собрать эмоции и мысли хоть в некое подобие порядка. Но в это время до меня донесся тончайший оттенок знакомого аромата. Или это меня уже совсем глючит, что даже в ночном свежем воздухе чудится ее поразительный запах? Раздался тихий скрип, и я увидел силуэт сидящей на деревянных ступеньках женщины через пару домиков от нашего с Гешей места ночевки. На базе все вагончики стояли очень близко друг к другу, так что мне не составило труда узнать Василису, особенно когда ветер по бесцеремонному обыкновению принялся трепать ее волосы, и они сверкнули своим неповторимым оттенком в свете одинокого фонаря. Впрочем, и она меня легко узнала и сразу поднялась и ушла в дом, оставив меня гадать, почему ей не спится. Думает ли она о нашем неуклюжем вечернем разговоре? Скучает по своему столичному красавчику? Или вспоминает о прошлом? И если да, то перебирает все обиды, жалеет, что не срослось с Марком? При взгляде на меня ее хоть иногда накрывают хлесткие вспышки воспоминаний о той ночи, меня лишающие концентрации и заставляющие сожалеть? Нет, не о том, что это случилось, а что закончилось так неправильно и глупо.

***

Звонок знакомого бармена удивил меня и застал врасплох. Я уже какое-то время не виделся с Василисой и даже в городе старался не пересекаться. Не мог спокойно смотреть на то, как Марк лапает ее своими жадными грязными граблями и смотрит с торжествующим видом вокруг, словно отхватил главный приз. Ублюдок, будто он и в самом деле мог оценить ту, что сумел заграбастать, подло украв шанс у кого-то более достойного. Но после последнего нашего столкновения, когда Василиса бросалась на меня, как тигрица, защищая этого червяка, мне и ее видеть не хотелось. Неужели не знает, что он ходит налево при любой возможности? Или так хочет стать его женой, что закрывает на все это глаза? Тогда подумалось, что я реально ошибся в таком случае в моей лягушонке, если она ради выгоды ложится в постель с этим куском дерьма, после того как он возвращается со своих загулов. Я хотел отмахнуться от звонка и сказал, чтобы бармен позвонил ее женишку. Это его забота теперь — где Василиса и с кем.

— Я звонил, он недоступен. На автоответчик нарвался, — парень уже явно стал раздражаться. — Братан, мне вообще пофигу. Но этот хмырь, что с ней, заказал для нее уже третий коктейль, в этот раз крепкий. А судя по тому, что я вижу, твоя сестра и так уже хорошая. Да и руки этот чертила не особо при себе держит.

Вот почему меня мысль о том, что кто-то лапает Ваську, должна быть как красная тряпка для быка? Это вообще мое дело, что ли? Однако мгновенный набат крови в голове от приступа бешенства точно не признак того, что мне наплевать.

— Смотри, чтобы никуда не свалили! — прорычал я в телефон.

— А что я сделаю, если уйти захотят? — возмущенно крикнул бармен в трубку.

— Да что хочешь! Хоть ламбаду им станцуй, но они уйти не должны, — и я отключился, услышав поток ругани на том конце.

Я не знал, не придется ли мне тащить из бара Василису насильно, и поэтому поймал знакомого таксиста, предупредив дождаться и ничему не удивляться.

Но, как ни странно, Василиса не устроила скандала: ни когда я шуганул ее кавалера, ни когда предложил отвезти домой. Она взяла мою руку, будто мы друзья, и даже привалилась всем телом, ища опоры. Не потребовала убрать руки и свалить самому, когда обнял за плечи и повел к выходу, не давая шататься и спотыкаться на каждом шагу. В машине она прислонилась к окну щекой и закрыла глаза. Разве должно так щемить в груди от того, что она просто так близко. Разве должно злить и беспокоить то, что она выглядит какой-то изможденной и вымотанной.

— Не хочу домой, — пробормотала она, не открывая глаз.

— Тогда куда? К нему? — слова едва поперек горла не стали.

— Нет.

Хотелось спросить, конечно, почему, но на самом деле меня так обрадовал этот простой ответ, что стало наплевать. Провожать ее к этому говнюку, довести и еще и в дверь постучать… это был бы для меня перебор.

— Тогда к родителям? — буркнул, маскируя радость недовольством.

— Не-е-е! — замотала Василиса головой и уставилась на меня, как на психа. — Ни в коем случае.

И тут же опять закрыла глаза и оперлась о стекло, будто теряя любой интерес к дальнейшему. Она что, просто доверяла мне выбор, куда ее отвезти? Похоже, она пьяна еще больше, чем мне казалось. Ровно секунду я думал о гостинице, но мгновенно отбросил эту мысль. Сказав водиле править ко мне домой, я всю недолгую дорогу наблюдал за моментально отключившейся Василисой. Из машины я нес ее на руках и, переступая порог, еще усмехнулся дурацким мыслям о символичности того, как она впервые попадает в мою квартиру. Ага, будто будут и еще эти самые разы.

Но едва я положил ее на постель и наклонился снять туфли, она открыла глаза и резко села. Я замер в ожидании жуткого вопля и потока бурного возмущения. Однако же Василиса, хмурясь, молча осмотрела мою спальню и уставилась прямо на меня.

— Мы где? — хрипло спросила она.

— У меня. Только не вопи, я ничего… — начал я, выпрямляясь и отступая в сторону.

— Где у тебя ванная? — не слушая, перебила меня Василиса.

— Ты уверена, что голову себе там не разобьешь? — спросил, указывая направление. — Я не хочу, чтобы меня потом черте в чем обвинили.

— Не волнуйся, не обвинят, — огрызнулась она и пошла в ванную, уже совершенно уверенно и не шатаясь.

Я ходил по коридору туда-сюда, прислушиваясь на всякий случай к шуму воды и звукам… и не то чтобы мне это было легко. Слишком уж красочно представлялась мне картинка обнаженной Василисы в моей ванной в окружении моих вещей, к которым я буду прикасаться каждый день, когда она уже уйдет и никогда сюда не вернется. Дурацкие мысли лезут же в голову, хотя вот мой неугомонный член совсем не считал их таковыми.

— Обломайся, дружок! — прошептал я, поправляя его со сдавленным стоном. — Тут нам с тобой не светит.

Когда за дверью стало тихо, я быстро ушел в зал и улегся на диван, чтобы не сталкиваться с Василисой в узком коридоре. Закрыв глаза, накрыл лицо рукой, заставляя себя расслабиться и ни секунды не думать, что сейчас она ложится в мою кровать, в которой я столько раз лежал, представляя, как она движется на мне, запрокинув голову, и от этого ее волосы скользят по моим напряженным, мокрым от пота бедрам. А потом, кончив, материл себя последними словами за эти гребаные фантазии. Прекрасно! Теперь мне вообще будет в кайф. Хоть больше никогда не ложись в эту постель!

Тихие шаги босых ног по ламинату заставили напрячься и свернуться узлом все нутро. Твою же мать, никогда не думал, что подобный звук можно назвать дико возбуждающим! Но, похоже, до утра меня ждет еще много открытий, потому что направлялась Василиса не в спальню, а прямо ко мне. Сдавленный выдох и шуршание ткани рядом с диваном… Я перестал дышать, потому что в голове поплыло от ее аромата. В теле напряглась каждая мышца, а в паху потянуло так, что впору взвыть, как оголодавший волк на морозе. Нежные пальцы коснулись моей щеки, и меня подбросило, как от удара электорошоком. Она что, издевается, на хрен?!

— Какого ты творишь! — взорвался я, вскакивая и хватая совершенно обнаженную Василису за руку. Обнаженную!! Я пялился так, словно впервые видел голую женщину, и понимал весьма простую вещь. Мне конец. Однозначно.

Комната была освещена только скудным светом уличного фонаря, падающим Василисе со спины, и невозможно было четко рассмотреть выражение ее лица, хотя, если честно признаться, в первый момент и не мог на нем сосредоточиться. Глаза жадно следовали по изгибам этого тела, окутанного облаком волос, запоминая, впитывая мое многолетнее наваждение теперь во плоти. Василиса же замерла как изваяние, языческое божество, перед которым начинают слабеть мои колени, и не думая отнимать руку.

— Ты делаешь мне больно, — наконец прошептала она.

— Я знаю. Всегда, — так же еле слышно ответил я, словно боялся громким звуком вспугнуть это видение, не особо отдавая отчет произносимым словам.

— Я про руку, — Василиса чуть шевельнула кистью, и только тогда я понял, насколько сильно ее сжимаю.

— Извини, — я ослабил хватку, но отпустить совсем не мог себя заставить, как, впрочем, и отвернуться, посмотреть в другую сторону.

— Мне уйти? — Василиса тряхнула волосами, вздергивая подбородок и переступив с ноги на ногу, как будто ища больше опоры. В ее голосе вдруг прозвучал откровенный вызов. Этот такой знакомый жест и сверкнувшие в полутьме огромные глаза… И в моей голове словно ударили в гонг, спуская с цепи мою самую темную и глубоко спрятанную сторону. Ту самую, чьей неотъемлемой, намертво вросшей частью стало извечное жестокое влечение к стоящей напротив девушке. В мою кровь будто щедро плеснули адреналина, переключая мозг на единственную возможную волну, заставляя себя одновременно ощущать горящим и смертельно замерзающим. Я стиснул зубы от прокатившейся по телу мощной вибрации желания, такого, что уже не имеешь представление, что такое контроль. Просто не помнишь, зачем он вообще существует. Я стоял напротив той, кого хотел, как одержимый, отчетливо понимая, к какой катастрофе все идет, да вот только что-то сожаления или желания остановиться никак не находилось. Зато в избытке нашлась злость, всегда так спасавшая меня, когда я на какой-то момент позволял себе забыть, что я и Васька слишком близко — это хреновый расклад.

— Все зависит от того, с какой целью ты пришла, прелесть моя, — я постарался вложить в свой тон максимум пошлой подоплеки и приблизил наши лица так, что губы оказались в паре сантиметров друг от друга, в надежде испугать Василису. Пусть сейчас просто уйдет, сбежит, проклиная меня и обзывая по обыкновению последними словами, а я с места не сойду, чтобы пойти за ней. Потому что у самого нет сил отступить. Кажется, если я сейчас хоть шевельнусь, отстраняясь, то меня просто разорвет от внутреннего напряжения.

— Я хочу узнать… — невнятно пробормотала Василиса и, глубоко вдохнув, подалась ко мне, уничтожая последнее спасительное расстояние.

Оргазм — совершенно великолепная вещь, пожалуй, лучшая в мире, чем-то схожая со взрывом мозга. Так я думал. До тех пор пока Василиса с шокирующей решимостью не втянула меня в этот поцелуй, от которого мой разум ушел в неконтролируемый штопор. Думал ли о чем-то в тот момент? Да на самом деле о тысяче вещей и ни о чем одновременно. Бесился, что вот так целоваться научил другой, и улетал от каждого движения и взаимной борьбы наших губ и языков. Сердце останавливалось от понимания, что творим запретное, но сатанел от мысли, что нужно это прекратить. Разум наизнанку выворачивало от бесконечных как, зачем, почему и что дальше, но прямо сейчас на каждый было абсолютно наплевать. Василиса с тихим стоном обвила мою шею, прижимаясь всем телом, и в моей голове случился тот самый пресловутый взрыв, уничтожающий все и оставляющий в полыхающей пустоте одно — отчаянную мольбу: только не останавливайся!

Стало по хрен на все причины и последствия. Существовал только это момент, он был моей пьяной единственной реальностью, и я буду упиваться им до конца, хоть вусмерть, хоть до потери пульса — пока он есть. А все остальное, в том числе и неизбежное будущее похмелье, пока просто сон, кошмар, который нужно гнать от себя как можно дальше. Сейчас же я возьму свое, до дна вычерпаю, что дают, и стану жадно требовать еще, больше, все без остатка.

Спустя годы виню себя за то, что не был достаточно нежен тогда. Да, собственно, вообще не был. Я, как совершеннейший зверь, утолял голод, впиваясь в эту невыносимо желанную плоть пальцами. Сжимал до белых следов — предвестников завтрашних синяков, кайфуя от тихих всхлипов Василисы, от ее ошалелого затуманенного взгляда, от ответных ласк рук, скользящих по коже, от охотно снова и снова подставляемых под мои агрессивные поцелуи губ. Вдавливал ее хрупкое тело в себя с таким остервенением, как будто от этого наши жизни зависели. Нет, я не был медлительным и осторожным тогда. Оправдывал тем, что если уж она и должна навсегда достаться другому, то сегодня будет моей без остатка. Один долгий щедрый глоток, перед тем как навеки смириться с постоянной жаждой. Гори огнем вся порядочность, и в гробу я видел честность! Хватит! Устал я от проклятых фантазий и партнерш, на месте которых представлял ее. Хочу оригинал, пусть на одну ночь, но по полной, так, чтобы оба сгорели к чертовой матери! И пусть я буду в аду жариться и перестану сам себя уважать, но не собираюсь давать Василисе опомниться, спрашивать, уверена ли она, задаваться вопросами: я ли сейчас в главной роли в ее голове, или она, закрыв глаза, представляет другого. Да похрен! Я-то точно знаю, кто в моих руках. Даже не вспомню, как я умудрился упасть на диван, а не повалил ее прямо на пол. Даже сдирая с себя одежду, я трогал, целовал, топил ее в моем вожделении, не собираясь дать ни одного шанса на передышку. Никаких остановок и передышек, пока она не изогнется дугой подо мной, кончая. А потом снова и снова. Я заставлю ее помнить эту ночь и спустя годы. Да, я этого хотел, довести ее до состояния невменяемости. Не новичок же и знаю, как сделать, чтобы женщина еще долго, мечтательно-стыдливо улыбаясь, вспоминала, что творил в постели с ней такой безбашенный засранец, как я. И все это я собирался обрушить на Василису, и пусть потом сравнивает и думает, дотягивает ли кто до этой планки. Но каким же был идиотом, думая, что сам смогу продержаться, глядя, как Василиса отзывается на каждое прикосновение. Слыша, как вздохи превратились в стоны, а потом в хриплые отчаянные вскрики. Фантазии — ничто, бледная тень. Они лишь способ не умереть с голоду, но и рядом не стояли с реальным насыщением. Я так хотел долго-долго смаковать каждый нюанс — вкус и ощущение ее кожи, когда целовал и облизывал ее шею, грудь. Дрожь и мурашки под пальцами и прерывистое дыхание от каждого скольжения жаждущего рта, когда спускался к ее животу. Одуряющий запах возбуждения и краткое, едва заметное сопротивление, когда раздвинул для себя ее бедра. Хотел ощущать снова и снова эту судорогу, что пробегала по телу Василисы, когда я терся лицом, как обезумевший от валерьянки кот, о нежную влажную мягкость ее складок, царапая своей щетиной. Ее первый хриплый крик и спазм мокрой плоти под моим вторгшимся языком был как новая доза кайфа в мою кровь. Василиса реальная, просто лежащая на спине, открытая, доступная и содрогающаяся от любого моего действия стерла из памяти все даже самые грязные фантазии, посещавшие меня в жизни. Это был тот момент, когда понимаешь: вот еще один маленький шаг и все — большего тебе просто не надо. И когда она остервенело впилась в мои волосы, буквально взлетая на диваном и выгибаясь так, что мне показалось, что сломает себе шею, я окончательно сорвался. Просто больше не мог быть нигде, кроме как внутри ее тела, или просто бы сдох. Причем прямо сейчас, пока ее еще трясет и гнет отзвук ее первого оргазма, данного ей мною. Схватив Василису за бедра, я рывком сдвинул ее ниже, вклинивая свои между ними. Не давая ни секунды обоим, рванулся вперед в обжигающую глубину ее тела, торжествующе рыча, как дикое животное… и тут мое ликование обратилось болью и кошмаром.

Нет, Василиса даже не кричала. Но я по гроб жизни не забуду, как она из податливой и мягкой в одно мгновение стала словно деревянной, стиснув меня в своем теле так, что за малым не заорал. Ее и без того большие глаза распахнулись до предела, а лицо так побледнело, что пугало в темноте. Сказать, что я был испуган и шокирован — ничего не сказать. Когда мой язык перестал быть куском камня, я начал нести какую-то ахинею. По сей день не помню что. Сокрушался, умолял о прощении, говорил, что ни за что бы не сделал так, если бы знал, упрекал, что не сказала. Меня трясло, как в ознобе, от чувства вины и резало на куски Васькиной болью. Стало бесконечно стыдно за свой проклятый член, что продолжал стоять чертовым колом, по-прежнему наверняка мучая ее. Попытался отстранится, но она не пустила.

— Я хочу знать… до конца, — повторила она свои слова и обхватила мою поясницу ногами, одновременно протяжно выдыхая и расслабляясь.

В какой-то момент я хотел сказать, что просто не могу, это невозможно, но Василиса притянула мою голову, и сколько бы я не материл себя, но снова улетел от ее поцелуя. Какая, на хрен, польза от того, что я знал, как сделать будет лучше, если ничего уже не вернешь. Это все равно, что прыгнуть со скалы и вдруг передумать в полете. Назад уже не вернешься — или отращивай крылья или падай на камни. Да и кто сказал, что я хотел вернуться?

— Покажи мне, как это… со мной, — шептала Василиса между поцелуями, и мне, опять охмелевшему, было плевать на слова, важен лишь ее голос и тихий вздох, когда я позволил себе двигаться. И новое его повторение, и еще, еще… А еще она смотрела… невыносимо-сладко убивала меня этим взглядом, от которого я за пару вдохов опять завелся до невменяемости. Возбуждение вернулось, став еще в десять крат сильнее от пережитого потрясения. Мои глаза метались от лица Василисы к нашим телам, прямо туда, где я наглым агрессором раз за разом все быстрее погружался в нее. И вдруг вина и любое ощущение ошибочности и неправильности случившегося исчезли. Так должно быть. Отданное добровольно желаю присвоить навсегда и сделаю это. От этой мысли меня накрыло таким диким оргазмом, что я глотку сорвал, выпуская его из себя наружу. Василиса все смотрела, делая мой финал еще острее, а я позволял ей увидеть все, что она со мной делает. А потом мы лежали в темноте и тишине, и в этот момент все между нами было правильно и совершенно. Вот только первые же слова все испортили.

***

Резко открывшаяся дверь вагончика чувствительно двинула мне в спину, и наружу вывалился взъерошенный Геша.

— Ой, черт, Седой, прости ради Бога! А ты чего здесь? Тоже подышать надо? — Мне-то надо, а вот тебе, неугомонному сочинителю семейных хроник, чего не спится?

— Угу, — только и ответил.

— Я вчера, похоже, чуть перебрал. Не сильно достал тебя разговорами? Со мной такое бывает, — немного виновато посмотрел на мою мрачную физиономию парень.

— Да нет. Все норм. — За исключением того, что ты был на волоске от принудительного погружения в сон самым неприятным образом.

— Просто, знаешь… стал что-то задумываться о семье, детях. Пора уже, наверное. Опять же, вот как смотришь на Шона с Рыж, Манки, остальных наших женатиков… как-то хочется такого. У тебя такое бывает? — Да что ж сегодня за день-то такой. Точнее уже ночь глубокая.

— Нет, у меня такого не бывает. Меня все в моей жизни устраивает, — соврал я и поднялся. — Я спать.