ГЛАВА 13

Василиса

Утро началось как в сказке про Хаврошечку — с первыми петухами, примерно в начале четвертого. Неугомонная Леся подхватилась и пошла в машину, разумеется, ворчащий Шон потащился за ней. Я проснулась от двойного шарканья ногами и переругиваний громким шепотом возле самого крыльца. Все же жизнь в квартире за наглухо закрытыми пластиковыми окнами приучила меня к полной тишине ночами, а здешние тонкие стены явно не справлялись хоть с какой-то звукоизоляцией. Даже после того, как супружники угомонились и вернулись в кровать, долго не могла вернуться в спасительную дрему и прикорнула уже ближе к шести. А в семь по мне уже плясали, вырывая из мира грез одномоментно и безжалостно. Нет, я, конечно, люблю детей. Теоретически. Но когда их четверо, и они с разбегу плюхаются на меня все вместе с визгами и криками… Наверное, я еще не совсем готова к материнству. Хотя я единственная по женской линии в нашей семье, в таком «солидном» возрасте до сих пор не успевшая побывать замужем официально и обзавестись даже одним представителем породы шумных полуросликов. Моим мольбам дать мне еще хоть полминутки никто не внял, так что в половине восьмого заспанную, но уже основательно потрепанную «побудкой» меня щебечущая Леся и такая же на зависть веселая и бодрая Машка тащили в четыре руки выбирать гидрик для единственной в нашей городской тусе девочки-кайтерши. Пройдя буквально десять метров от домика, в котором провела ночь, я уткнулась взглядом в вывеску, оформленную на куске огромного «плавника». Корявые буквы, где-то выжженные чем-то вроде старых наборов для выжигания по дереву, где-то процарапанные чем-то острым, а где — просто дорисованные угольком — гласили: «Бомж Бутик. Часы работы проверять по виндгуру». Я склонила голову набок, наверняка со стороны выглядя, как удивленный спаниель, и невольно ища руками фотик, уже освобожденный от вчерашних гигов для сегодняшней съемки.

— Это есть что? — да, фраза прозвучала коряво, согласна. Но, во-первых, мне был нужен кофе, без него я человек разумный лишь отчасти, а во-вторых, я пыталась все поставить рядом эти два слова, и у меня пока никак не получалось.

— Прям оксюморон какой-то! — пробормотала я, потирая виски.

Тем временем Машка уже говорила по телефону с неведомой Плюшей, которую слезно умоляла открыть контейнер с «тряпочками и резиночками, пока не задуло», а Леся только хитро жмурилась. Я же, привалившись спиной к ближайшей стенке, сделала попытку еще прикрыть глаза. Но она бесславно провалилась, так как через пару минут к нам подошла симпатичная загорелая блондинка в ярком коротком топе и цветастых широких шортах, которые, несмотря на нарочитую небрежность, выглядели на ней совершенно уместно и даже женственно.

— Плюша, Плюша, милая, скорее открыва-а-ай, — занудила Рыж, царапаясь в стенку контейнера, — открывай нам свою пещерку с сокровищами, хоть позырюу-у-у.

— А че просто позыришь, у меня там очки кайфовые, топов куча, даже парео натащила, а еще бОрдовые шорты есть, возьми на сейчас, а Шон доносит потом, — гремела ключами девушка, вытаскивая из пазов скобы амбарного замка.

И в следующие сорок минут я выпала из состояния невыспанности и легкого торможения. Машка меряла летние гидрокостюмы таких бешеных расцветок, какие я пока еще ни на ком не видела, Леся восторженно пищала, примеряя десятки очков в огромных белых, желтых, флуоресцентных оправах, вытаскивая из ящиков и коробок цветастые парео и прикидывая на себя такие же разноцветные шорты, как те, в которых красовалась хозяйка этого склада овеществленного позитива.

— Плю-у-уш, а у меня столько денег с собой нет, — спохватилась Машка, прижимая к себе выбранный ею гидрик цветов перепутавшейся радуги.

— Ну и передашь потом с кем-нибудь или на карту кинешь. Делов-то. Тока желательно до конца лета, — добродушно хмыкнула блондинка.

— Вот еще, ты же говорила, что мелкого повезешь маме и заодно еще товар собираешься везти. Машка, не суетись, ща мы Митю попросим, он расплатится, а ты ему потом кинешь на карту, нам-то ближе и проще разобраться, — разрулила финансовый вопрос Рыж, набирая телефон мужа.

— Люби-и-имый, а бабла валом? А ты за Машкин гидрик можешь Плюше отдать? А я тебе чичи присмотрела, а когда ты их на каталку брать не будешь, я их буду у тебя тырить. Они такие кайфо-о-овые, — на одном дыхании вывалила Леся в трубку. Слушая ответ, отодвинула телефон от уха, закатила глаза и зашевелила губами, наверняка передразнивая супруга:

— Бу-бу-бу-бу-бу. Короче, мы тебя жде-е-ем у Плюши в контейнере, — крикнула она, поднося телефон только ко рту, не думая слушать ответ, отключилась.

Вошедшему мрачному, как туча, Шону на нос моментально водрузили огромные очки в широченной белой оправе, и девчачий хор тут же затянул:

— Кру-у-уто.

— Шон, красава.

— Ну я же говорила тебе, а тебе лишь бы побурчать не меня. Да если бы не я, ей Богу, ходил бы как чучело!

Мужчина, оказавший в очевидном меньшинстве, только и мог что вздохнуть, и мне было необыкновенно интересно наблюдать за сменой эмоций на его лице от раздражения и смирения типа «чего с бабья возьмешь?» до совершенно добродушной улыбки, когда он наблюдал за нахально-умильными манипуляторскими действиями собственной жены и ее группы поддержки, где совершенно неожиданно оказалась и я.

Оплатив покупки и поболтав с Плюшей, которая по совместительству была еще и женой того самого гуру кайтсерфинга, который, как я поняла из разговора, несколько лет назад обучал многих моих новых друзей, Шон все же нашел в себе силы сделать волевое лицо и дал команду загружаться по машинам. И я привычно двинулась к машине Федоровых, но на заднем сидении торчали головушки моих беспощадных утренних «побудителей», которые уже вовсю смотрели включенный им Шоном мультик. Я растерянно оглянулась на Лесю, которая как по эстафете «передала» мой взгляд Шону. Теперь мы вдвоем смотрели на него, вопрошая. Шон, заметив нашу заминку, кивнул в сторону огромного внедорожника, за рулем которого уже сидел Арсений. Заднее сидение полностью было забито досками и огромными рюкзаками с кайтами, и только переднее пассажирское пока пустовало.

— У Седого место свободно! — беззаботно пожав плечами, сообщил и так уже очевидную вещь Шон.

Я подзависла, ища и не находя выход из столь неловкой для меня ситуации. На секунду посетила глупая мысль, что Арсений как-то это подстроил, но потом, снова поглядев на увлеченно уставившихся в экран детей в количестве четырех особей, подумала, что кишка тонка у него договориться с этими стихийными бедствиями. Вот я же утром и минуты сна не смогла выторговать.

— Русалыч, ты чего? Стесняешься, что ль? — своим обычным «шепотом» спросила Рыж. — Ну, хочешь, езжай с Шоном, а я с Седеньким поеду.

Если я думала, что мое замешательство не может быть больше, то, похоже, ошибалась.

— Да нет уж! — тут же постаралась отшутиться. — Вероломно предпочту немного тишины милейшему обществу.

Отвернувшись, пошла к внедорожнику Арсения, еле сдерживаясь от того, чтобы не закусить губу. Он же, увидев, что я шагаю в его сторону, выпрыгнул из машины и, обойдя ее, галантно распахнул дверцу. Я, понимая, что мы наверняка находимся под пристальным наблюдением, изобразила улыбку и буркнула:

— Доброе утро, — избегая смотреть ему в глаза.

— Доброе. Как спалось на новом месте? — будничным тоном спросил он.

Ужасно.

— Замечательно.

— Я тут тоже всегда сплю, как убитый.

Ага, я заметила прошлой ночью.

Захлопнув дверцу, Арсений вернулся на свое место и проводил взглядом отъехавших Федоровых, и не думая заводить двигатель.

— Тебе помочь пристегнуться? — полоснул он по мне взглядом, защелкивая свой ремень.

— Зачем это нужно? Тут ехать всего-ничего!

— Хочешь куда-то ехать в моей машине — пристегнись! — опять это его приказной тон.

Я раздраженно уставилась на него, но Арсений смотрел прямо перед собой, игнорируя мой гневный взгляд.

— Скажи, это только в моем присутствии в тебе просыпается такой тиран, или есть еще кто-то такой же осчастливленный?

— Не понимаю, какое отношение тема тирании имеет к вопросам безопасности на дорогах, но мы сдвинемся с места, только когда ты пристегнешься, — Арсений по-прежнему не смотрел на меня и говорил безразличным, так не свойственным ему тоном.

Вздохнув, я подумала, что действительно чрезмерно реагирую. Он ведь прав, если уж честно. Пристегиваясь, почему-то вспомнила, что Марк никогда не просил меня об этом, наоборот, рисуясь тем, что плевать хотел на правила.

Мы вырулили на дорогу и пару минут ехали в полной тишине. Я осторожно косилась на его профиль, на большие кисти с длинными красивыми пальцами, которыми он сжимал руль, а потом опустила глаза вниз, невольно отмечая, как играют под одеждой мускулистые бедра, когда он жмет на газ или тормоз. Элементарные вещи и движения, но странным образом притягивающие мой взгляд и что-то пробуждающие глубоко внутри. Что-то, чего я признавать не хотела, но и игнорировать не могла. И еще этот его запах…

— Вообще-то, кое в чем ты права, — неожиданно сказал Арсений, практически пугая меня.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно уставилась я.

— Твои слова о том, что на тебя я реагирую не так, как нас всех. Так было раньше, и сейчас должен признаться, что рядом с тобой я… другой. — Похоже, ему тоже не слишком легко было говорить со мной.

— Другой? Ты, как всегда, весьма снисходителен к себе и своим недостаткам. — Черт, мне самой неприятно стало от того, насколько ядовито я прозвучала. Оно того не стоит!

— А ты, как всегда, беспощадна и категорична, — буркнул Арсений в ответ, и я заметила, как его руки крепче сжали руль.

Мы снова замолчали и еще какое-то время ехали в некомфортной для обоих тишине. Но мне почему-то стало неловко за свой почти грубый тон и слова. Веду себя, как ребенок, в самом деле, хоть зарекалась же!

— Что ты пытаешься мне сказать? — спросила, вздохнув и сожалея, что не имею природного дара дипломатии. Хотя в любом случае хождения вокруг да около это не для нашей с ним ситуации.

— Наверное, что я сожалею, что раньше делал столько ошибок, — тихо ответил Арсений и наконец покосился на меня, отрывая глаза от дороги.

— Наверное?

— Я сожалею, — он резко выдохнул. — Очень.

— И?

— И считаю, что нам нужно серьезно и спокойно поговорить. — Теперь уже я смотрела только перед собой, не желая выдавать те смешанные эмоции, что все сильнее подымались внутри.

— И о чем же ты хочешь говорить?

— Обо всем. Но больше всего о нас. — В этот момент мы въехали на песчаную дорогу, по обеим сторонам которой уже виднелись разложенные горки снаряги, и я была безумно рада, потому что испытала острую потребность бежать от него как можно быстрее и дальше.

— Не думаешь же ты, что тебе достаточно сказать пару слов, и я забуду все и прощу? Все годы, когда ты мне жизнь отравлял, когда устроил мне проклятый монастырь и зону отчуждения, пока сам жил в свое удовольствие и гулял где и с кем хотел! Теперь ты это все тактично именуешь ошибками и хочешь, чтобы я поверила, что ты изменился? Но я не хочу и собираюсь тебя прощать!

— А я и не прошу простить, между прочим! Уж не за то, что не подпускал к тебе всяких придурков и неудачников точно! — Арсений резко затормозил и развернулся ко мне, отстегивая свой ремень.

— Это было не твое дело! У тебя не было никакого права! Сам-то что творил тогда! — уже почти кричала я, судорожно дергая не поддающийся проклятый замок.

— Так тебя бесит то, что я к тебе никого не подпускал или что сам гулял? — Ох, ну да, конечно!

Арсений резко протянул руку и накрыл мои борющиеся с ремнем пальцы, мгновенно отстегивая его. А меня прямо тряхнуло от этого мимолетного контакта.

— Ты как был наглой самодовольной скотиной, так ею и остался! Так что нам нечего ни вспоминать, ни обсуждать! — я распахнула дверцу, буквально вываливаясь наружу.

— Есть! У нас есть одна ночь, и мы поговорим о ней, хочешь ты этого или нет! — громко сказал он мне в спину.

Я понеслась вперед, безумно радуясь, что Арсений остановил машину достаточно далеко от всей компании, и остается надежда, что его последнюю фразу просто не услышат.

Немного запыхавшись от быстрой ходьбы по песку, в котором мои ноги в новеньких, только купленных сланцах, утопали по самую щиколотку, я, наконец, подошла к мангалу, вокруг которого уже вились стайкой разноцветных райских птичек дамы из нашей компании.

Круглый в талии фельдмаршал зычно покрикивал на суетящихся рядом добровольных адъютантов и помощников:

— Женьчик, не надо чистить, она же молодая! Самый смак в шкуриночке, ты только если пятнышки заметишь — их срезай, и разрезать ее тоже не надо. На вот еще, одень перчаточки силиконовые, а то руки потом коричневые будут. Све-е-ет, ты обещала баранью тушенку привезти, а де она? Не, не вижу, о, все-все, сиди, нашла уже. Ой, девочки, я щаз такой плов узбекский приготовлю. Веганский! Вон, даже кумовья-мясоеды пробовали и оргазмировали! Просто ну чистый восторг и в грудях томленье! — Рыж сновала рядом с мангалом, порхая между наваленных сумарей с продуктами и выискивая нужные ей ингредиенты. — Ну разве я не молодец, Русалыч, вот скажи, ты что, совсем-совсем не выспалась из-за меня, да?

— Ну, если не считать, что среди ночи ты вспомнила, что чего-то или кого-то не замочила, и целых сорок минут не давала нам всем спать, после чего я тоже проворочалась до самого утра, то все норм, — позевывая в кулак, невольно улыбнулась я.

Сказать, что мой взгляд не искал одну тупую дурью башку, значило обманывать саму себя. Я хоть на периферии, но пыталась отследить, как Арсений раскладывается на песке пляжа, проигнорировав друзей, уже входящих в лиман, как аккуратно и тщательно расправляет длинные стропы, как, нарочито не скрываясь от любопытных глаз, переодевается в гидрик, явно красуясь накачанным торсом и посверкивая белоснежными булками. Заметив этот выпендрежный мужской стриптиз, я невольно вспыхнула. И покраснела аж до кончиков ушей, поняв, что это мое невольное подглядывание не осталось незамеченным одной слишком уж глазастой рыжей кучерявицей. В отличие от остальных, Арсений ушел катать в море. Опять один, как тогда, когда я фотографировала его в шторм. Сегодняшняя погода на шторм не тянула, но, в отличие от совершенно гладкого лимана, море было покрыто барашками, и довольно приличный накат вылизывал песчаный берег с усердием наслаждающегося сахарной косточкой пса.

— Да ладно тебе ворчать, на свежем-то воздухе в три раза быстрее высыпаешься, — легкомысленно махнула свободной рукой Леся, доставая огромный закопченый казанок из пакета. — Вот он мой родименький, вот он мой любименький, — приговаривала Рыж, подтаскивая его к мангалу.

— Что помочь-то? — спохватилась я.

— На-ка вот, поднимешь эту дурынду на мангал? Только тут смотри, вот, видишь выемки, вот тут надо запендюрить, чтобы не перевернулся.

С огромной доской, на которой горой высились порезанные овощи, к нам подошла улыбчивая Света — еще одна всеобщая любимица в этой тусовке. Она отличалась от Рыж, как вода от огня, была немногословна, спокойна, но от ее внимательного взгляда не укрывалась ни ненамазанность детей защитными кремами, ни пустая чашка в руке подруги, рядом с ней было уютно и как-то тепло, что ли, как в кресле-качалке рядом с камином, полным тлеющих углей.

— Лесь, держи, как ты просила — все порезано крупно. Лук с морковкой не перемешивала. Травки твои все вот тут, в отдельном стаканчике.

— Шветик, ты — ангел. Забери мой палантин, а то я его сейчас усявкаю, — стащив платок и поменявшись с подругой ношами, Рыж, наклонившись над казанком с раскалившимся маслом, стала аккуратно выкладывать туда овощи и специи в определенной последовательности, что-то при этом бормоча, приговаривая и помешивая огромной деревянной ложкой. И уже через пять минут ее ворожбы у огня от казанка пошел умопомрачительный специфический аромат, характерный для блюд узбекской кухни. Рядом с казаном притулился большой походный котелок, судя по потертостям и вмятинам, прошедший не один километр по горам и долам, куда под присмотром вездесущей Леси Света высыпала молодую картошку, щедро приправляя ее бараньей тушенкой.

Третья «повариха» вскрывала банки, рубила зелень, чистила и резала овощи на салаты, складывая их в огромные миски, больше похожие на тазики для стирки белья. Заметив мой недоуменный взгляд, они все втроем расхохотались.

— Наши змееносцы жуть какие голодные с каталки выходят, прям ямы желудков! Так что этот скромный перекус заметут и не заметят. Зато с голодными сравняются и смогут уже заняться чисто суровым мужским делом — шашлыком. Нам они только мангал прогреть и позволяют, — похохатывала Женя, водружая несколько килограмм салата на разложенный походный столик. — Тут самое главное — от песка уберечь всю снедь. А то меня аж всю передергивает, когда он на зубах хрустеть начинает. На вот лаваши пока, тут на доске не очень удобно, но ты постарайся порезать на одинаковые квадратики, а я туда брынзу с зеленью накручу.

Мы в восемь рук хлопотали у стола и мангала, распространяющего запахи, от которых рот моментально наполнялся слюной, и даже слегка кружилась голова. Я сейчас, наверное, понимала состояние «ямы желудка»: на свежем морском воздухе, стоя практически босыми ногами на еще прохладном песке и отворачиваясь от жаркого при этом солнца, я чувствовала нагулянный зверский аппетит и тайком таскала то неровно отрезанный кусочек сыра, то редиску, то выхватывала из-под ножа Жени очередной стебелек темно-зеленого до синевы укропа или пряной, бьющей в нос своим резковатым ароматом кинзы.

— Кстати, а я все спросить хотела, откуда все эти ваши клички, ну, например, почему Седой-то? Разве у него есть седина?

— А это не из-за волос, — ответила крутившая рядом со мной лаваши Света. — Я тоже спрашивала у своего. А он говорит, Шон сказал, что когда они познакомились, у Арсения глаза были такие… как пепел седой, светло серый. Так и прилепилась кличка — Седой и Седой. — А я в этот момент покрылась холодным потом, ведь знала же, что такими серые глаза Сени становятся в моменты бешеной ярости. Господи, он что, дрался с Шоном? А Света тем временем продолжала: — Мой — Манки, потому что его первый кайт был именно этой фирмы. Серега — Авангард, потому как его магазин так называется, Макс — Экстример, любит полихачить, Директор, так просто потому что он директор в своей компании, так что по-разному клички прилипают. На вот, заверни все эти лавашики в целофан и пошли, я тебя пофоткаю, а то все ты кого-то, а сама так и не засветилась на песочке.

Время летело незаметно, и потихоньку начали выходить на берег наши, первой вернулась довольная Машка, которая тут же полезла таскать со стола вкусняшки и начала тоненько повизгивать над казанком с «наконец-то полезной», как она выразилась, едой. Затем накатались профи. Арсений по-прежнему вытворял что-то совершенно сумасшедшее у самой кромки пляжа. Но я старательно смотрела куда угодно, лишь бы не потянуться опять к фотоаппарату, чтобы продолжить кадр за кадром составлять собственный альбом персонального наваждения. В какой-то момент я почувствовала, что почва уходит из-под ног, и завизжала пойманным за хвостик поросенком. Народ захохотал, а Геша, незаметно покравшийся сзади, подхватил меня на руки и понес к воде с криками:

— Светик, фоткай с раскадровкой. Ща я Русалку в море выпускать буду.

Я в поисках опоры вынуждена была обхватить его шею.

Но не успел он дотащить меня до мокрого песка, как сбоку раздалось требовательное рычание:

— Геша, прими кайт.

Обернувшись, молодой человек еле успел отпустить меня, как ему в руки практически воткнулся огромный мокрый змей, чуть не завалив ничего не понимающего парня. Тот обнял сердито шелестящего на ветру змея и, немного отойдя от воды, уложил взбрыкивающее строптивым жеребцом снаряжение на песок.

Все веселье сползло с меня как опавшая пена для ванны, когда я увидела Арсения, шагающего к нам и буквально испепеляющего обоих бешеным взглядом. Казалось, сейчас он начнет дымиться, и его гидрик оплывет и сползет лохмотьями, как в фильме ужасов. У меня все мышцы свело до одеревенения в ожидании неминуемо надвигающейся катастрофы в его лице. Вот сейчас точно разразится тот самый отвратительный скандал, в которых мой сводный братец всегда был профи. Ярость, бушующая в глазах Арсения, будто перетекла в меня, рождая не меньшую ответную злость, и я решительно шагнула вперед. Не желаю, чтобы все окружающие стали невольными свидетелями очередной попытки загнать меня в угол, а ни в чем не повинный парень вообще пострадал из-за свойственного Арсению приступа бешенства.

— Не надо! — прошипела я, оказавшись лицом к лицу с ним и вперив взгляд в его седые, как верно подметил кто-то, от злости глаза.

— Веселишься? — ответил он, и я узнала ту самую хрипотцу в голосе, что пробивалась всегда, когда он выходил из себя.

Арсений остановился, потому что я преградила ему дорогу, но при этом продолжал убивать бедного Гешу взглядом.

— А тебя это, как всегда, бесит? Тебе нужно видеть меня вечно несчастной и в одиночестве? — Я, сама не осознавая, уперлась ему рукой в грудь, требуя всего его внимание себе. И, естественно, я его получила. Арсений медленно, явно борясь со своей психованной натурой, опустил глаза на мои руки, а потом посмотрел в мои. И я ощутила себя пойманной в тот водоворот дикой стихии, что сейчас бесновался в его взгляде. Меня аж до печенок пробрало, до такой степени, что зубы лязгнули, как от озноба.

— Меня бесит, что кое-кто не знает, когда руки нужно при себе держать, а не тянуть их ко всему, что движется! — прорычал Арсений, не позволяя мне теперь вырваться из западни, в которой я оказалась, решившись глянуть ему прямо в лицо. И это выводило меня из себя, но не умаляло мою решимость противостоять ему.

— Ну да, конечно, ты ведь у нас живой пример подобного поведения! Можешь прямо инструктаж проводить!

— Никогда в жизни я не прикасался к женщине, которая этого не хочет!

— Во-первых, ты нагло врешь! А во-вторых, кто сказал, что я этого не хотела?

— Седой, ты чего? — опамятовал наконец Геша. Напрасно он напомнил Арсению о своем существовании. Глаза напротив опять словно подернулись дымкой бешенства, фокусируясь на нем!

— Не смей! — снова зашипела я разъяренной змеей. — И ты еще имеешь наглость говорить мне о том, что сожалеешь? Да ты ни на грамм не изменился! Как был мерзавцем, ради собственного удовольствия отравляющим мне жизнь, так и остался! Отвали от меня раз и навсегда!

Последние слова я почти прокричала.

— Ребята, да вы чего? — я обернулась на встревоженный голос Геши, намереваясь попросить уйти его от греха подальше.

Если уж никуда не деться от выяснения отношений, и эта гадкая сцена уже начата, то я выскажу Арсению все, что думаю. Один раз, но полностью. Но вот ни лишних свидетелей, ни случайных пострадавших при этом не хочу.

Взглянув через плечо, я обмерла от прилива стыда и досады. Рядом с Гешей стояли Рыж и Шон, и я не знала, как давно они там и что успели четко расслышать.

— Седой, мужик, мне тут позвонили. Прям срочно нужно в город. Подкинешь, а? — тон Шона совершенно непринужденный, хотя взгляд колкий и настороженный.

Арсений уже открыл рот, явно собираясь отказаться, но мужчина не дал ему такой возможности.

— В моей вся гоп компания последние сорок серий Маши «досматривает». Их сейчас вытащить из машины не вариант. Выручай!

Арсений молча кивнул и, резко развернувшись, пошел переодеваться.

— Да что это тут было вообще? — почти возмущенно воскликнул Геша.

— Ой, Геш, я че тут приперлась-то, там же у тебя телефон прямо весь из себя разрывается — затараторила Рыж, неловко пытаясь поймать улетающий с ее плеч яркий платок практически перед лицом обалдевшего парня. Платок не ловился, так и норовя обмотать голову Геши, Леся кружила вокруг него хроменькой подбитой утей, чертыхаясь и смешно всплескивая свободной рукой. — Ой, Русалыч, а это не твои шлепочки такие желтенькие сейчас прям вот уплывут, а? Небось, потеряла, когда тебя на руках-то таскали. Геш, так это, телефон, вон, аж сюда слышу звон. Ой, пятку наколола, Геш, руку дай, а? — и, продолжая что-то бухтеть и причитать, наступая на раненую ногу, деловито утащила на буксире вконец загипнотизированного ее постоянным мельтешением и тарахтением молодого человека.

Поймав действительно качавшиеся на воде сланцы, я постояла, глядя на море и подставляя свое пылающее от стыда и злости лицо ветру. Да сколько же это будет продолжаться? Неужели нормально жить и общаться я смогу только вдали от дома, а стоит вернуться, и Арсений постоянно будет появляться адским видением, портить любой хороший момент и распугивать всех вокруг? Что мне с этим делать?

Ты и так уже сделала — не расхлебаешь, отозвалось у меня внутри. И так-то было хреново, так еще и усугубила тогда все той ночью. И самое ужасное, что я могла сколько угодно сожалеть, что она — эта самая ночь — была, но вот о том, что во время нее произошло, сожалеть при всем желании не выходило. Могла злиться, ненавидеть, что забыть ни одной секунды не могу, но только не жалеть.