ГЛАВА 14

Арсений

С самого момента, как Шон с чрезмерно озабоченным видом уселся рядом со мной и мы стартанули со спота, он не замолкал ни на минуту. Такое чувство, что он целенаправленно втягивал меня в совершенно бессмысленный сейчас разговор, пытаясь довести меня до окончательного бешенства. Хотя, о чем это я. Естественно, целенаправленно. Во-первых, Шон никогда не страдал ранее привычкой чесать языком не по делу просто для заполнения эфира, а во-вторых, его цепкий пристальный взгляд (после того как они с Рыж застали нас с Василисой в момент обострения на пляже) никак не вязался с показной общей расслабленностью. Я терпел сколько мог, коротко угукая и кивая, почти молясь, чтобы друг унялся и прекратил эту долбаную психоатаку. Но Шон проявил свойственную его характеру настойчивость и целеустремленность, теперь задавая такие вопросы, на которые требовались более развернутые ответы, нежели невнятное мычание. Рассуждал с заумным видом о зрелищности и безопасности олдскульных труков по сравнению с молодыми адреналинщиками, так и норовящими бахнуть сложный трук в анхукте. Да еще и настойчиво спрашивал моего мнения о каждом, как будто не говорили об этом уже раз сто раньше! И тут меня прорвало. Резко уйдя в обочину, я нажал на тормоз.

— Да какого же хрена! — рявкнул, разворачиваясь к Шону, невозмутимо смотрящему на меня. — Это ты ведь нарочно, да?

В ответ тот лишь поднял одну бровь, глядя прямо в глаза.

— Если хочешь спросить — прямо спрашивай!

— И о чем я должен спросить, по-твоему? Почему с того момента, как вы встретились с этой загадочной Русалкой, ты как не в себе? Или почему она чуть шею себе не свернула и косоглазие не заработала, стараясь делать вид, что на тебя не смотрит, но при этом не пропуская ни движения? Могу еще поинтересоваться: с каких это пор ты стал на друзей бросаться и на женщин рычать?

— Бросаться? Да ему руки переломать надо, дебилу! Потащил Ваську в воду холодную! А ей нельзя, у нее… проблемы… короче… потом, — последние слова я, смутившись, пробормотал почти под нос.

Я чуть сгоряча не ляпнул про ее прежнюю болезненность и вечные простуды. Про то, что чихать раньше начинала от любого сквозняка или посидев со своим дурацким альбомом на берегу с вечно отсутствующим взглядом. Всегда чертовски хотелось знать, где же она витает, если не видит и не чувствует, что тупо промерзает. А еще этот ее велик идиотский, на котором задницу морозила в любое время года. Вечно возвращалась с прогулок с почти синими губами и еле разгибающимися побелевшими пальцами. Если честно, злился тогда и на Марину. Почему она, на хрен, считала, что зимой, когда город пустой, эти дурацкие Васькины прогулки на велике безопасны?

Продолжалось все, пока я не прекратил это, расхренячив долбаную железку с колесами, якобы случайно переехав отцовской машиной, которую тот мне частенько доверял выгонять из гаража, еще до получения прав. Тогда это тоже вызвало новый виток войны между нами. Она ведь точно знала, что не бросала свой велосипед на выездной дорожке и что это моя вина. Но вот убедить в этом родителей ей не удалось… хотя она и не очень-то пыталась. Сказала один раз, а потом забила. Но мне было плевать, потому что в результате я получил, что хотел. Васька ходила теперь в школу в моем так ей ненавистном сопровождении, а я уж не забывал проследить за тем, чтобы не могла, сразу выйдя из дома, снять теплую куртку и переобуться в выпендрежные туфельки за первым же углом, как делали другие девчонки. А когда пыталась возмутиться — без зазрения совести стучал Марине. Ибо не хрен! Хотя, вспомнив это, я тут же ощутил и очередной приступ стыда. Потому что один раз Васька попыталась совершить бунт, одев слишком короткую, на мой взгляд, юбку. На требование переодеться, когда мы столкнулись при выходе из комнат, она послала меня шепотом, но глядя так, что я понял: не отступит, мелкая засранка!

— Посмотри сам, с кем гуляешь, — практически выплюнула она мне в лицо. — Что-то я у твоих подружек не видала юбок в пол.

— Это потому, что им есть что показать, а на твои тощие лягушачьи лапки не взглянешь, чтобы не обрыдаться. Спрячь и не позорь меня, ради Бога!

Твою ж дивизию, как же мне сейчас стыдно за эти слова! Да и тогда было не айс видеть, как расширились и заблестели непролитыми слезами огромные зеленые глазищи, от которых у меня в голове уже тогда мутилось. Но в то время я стремился достигать нужной цели, не заморачиваясь на этическую сторону используемых средств. А сейчас мне хотелось думать, что изменился. Но вот, видимо, не очень. Стоило увидеть, как идиот Геша тащит Василису к холоднющей сейчас воде, меня прямо переклинило. Весело придурку этому, а она с простудой сляжет наверняка! Ведь сто процентов в своей Москве только еще больше захирела, откуда здоровью-то там взяться? А то, что меня бесил сам факт, что он ее руками своими хватал… ну… это уже другой вопрос совсем.

Блин, а ведь день начинался не так уж и плохо.

Даже после короткой, но провальной попытки еще раз втянуть ее в разговор, я не собирался особо ругаться с ней. Так. Ну не мог не вспомнить, что все-же что-то общее у нас есть. Потому что молчать об этом не собираюсь, забывать тоже. И ей не дам.

Васька, не привыкшая выходить из машины на ветру, наверняка просто не удержала дверцу и в результате шарахнула ее так, что я даже увидел секундный испуг и сожаление в ее зеленых сердитых зенках. Кому другому не преминул бы сделать резкое замечание, но она так смешно загребала ногами в своих новых дурацких шлепках — сразу видно, совершенно отвыкла ходить по песку — что моя досада на нее мигом испарилась, и я не выдержал и даже хохотнул. А она как услышала, обернулась, но, увидев мою улыбающуюся рожу, вздернула свой нос, украшенный первыми майским веснушками, и рванула в сторону наших девиц. Хотя досада тут же вернулась. Вот наверняка теперь еще себе напридумывает, что я злорадствую, что сумел ее в очередной раз из себя вывести.

Хотелось догнать и, схватив за плечи, встряхнуть и сказать, что я изменился, все поменялась, вот только мои чувства, что к ней испытывал, по-прежнему не та стихия, которую я могу хоть ненадолго оседлать. Прижать сопротивляющуюся к себе у всех на глазах и прошептать, как же жутко я хочу, чтобы она рассмотрела меня другого. Не противника в противоположном окопе, а …ну хотя бы, черт с ним, друга. Посидев в машине и проводив ее взглядом, призвал в помощь все выработанное годами терпение и опять напомнил себе, что бегать, настаивать и давить, забив на желания других, это больше не мой метод и образ жизни. Да, мне хотелось чудесного превращения нашей извечной войны в мирную благодать — как в сказке, но ведь и там дурному, налажавшему всего один раз царевичу пришлось топать черте куда и пыжиться, совершая подвиги. А что же говорить о моем эпичном списке косяков длиной в пару кварталов? Да уж, пару жизней налаживать все придется, особенно учитывая нашу с Василисой способность вести вменяемый диалог. Вот прям уже согласен быть сказочным дурачком, которому обломится найти какую-нибудь волшебную хреновину, что все исправит. Мдя. А все потому, что я никогда и не думал учиться мириться или извиняться перед женщинами. В юности что я делал, когда одна девчонка злилась на меня? Правильно, шел и находил другую в хорошем настроении. Став старше, вообще стал избегать самих возможностей конфликтных ситуации с женщинами, нутром ощущая растущее напряжение и сразу исчезая. Вот только сейчас развернуться и уйти, оставив все как есть, не вариант. Вот не хочу я никуда уходить и даже в сторонку отходить! Уж это я знаю совершенно точно.

Особо не спешил раздуваться — оценивал обстановку. Прошелся, поздоровкался со ставропольцами и краснодарцами, побалакал за жизнь, позырил на нового Вайнмановского Маниака — красивый, но, блин, ну слишком пафосный, да и цена… не то что бы я не мог себе такой позволить, мог, и легко, просто… на фига? Вот эти вот вечные понты, что дороже денег. Не люблю я этого. Никогда не любил, даже в юности, когда все велись на это из-за отсутствия опыта и мозгов. Почему-то снова вспомнился наш тандем с Марком в свое время. Он тянулся ко мне, потому что ощущал, что мне насрать на бабки его папашки, перед которым все заискивали, и одно время мне казалось, что он так и не будет испорчен их влиянием. Понятно, что в определенном смысле мы не были святошами, но я в жизни не строил отношений с женщинами на товарно-денежной основе, и Марик — пока тусовался со мной — тоже. Быть не жадным и тратиться, желая сделать приятное, — это одно. А тупо купить право оказаться между чьих-то ног… ну, по мне это отстойно… Ай, ладно! Вечно меня несет мыслями куда-то! Короче, меня мои старенькие змеи вполне себе устраивают, главное — повезло мне с ними, с обоими, выдерживают мой характер. Я же на них еще учился лет пять назад. А сколько раз я на них убирался? А сколько раз комкал их нещадно, когда надо было срочно срываться с каталки на работу? Ладно, лирика это все. Неуместная. Как, впрочем, и то, что в присутствии моей занозы мне тяжело держать себя в руках и вести себя привычно отстраненно, так, каким меня всегда и видели в этой тусе. Обычно я просто кайфую, дышу, летаю, наслаждаюсь каждым движением, и мне плевать кто, как и в каких ракурсах меня видит. А тут я постоянно слежу за ней взглядом: где, с кем, что говорит, куда смотрит, над чем смеется, кого фоткает, как одета, не мерзнет ли. Увидел эти сланцы, еле сдержался — песок-то еще холодный совсем, а она вырядилась, балбесина. Вот сейчас была бы моя воля — как натянул бы носки пуховые… по самые уши! Ага, скафандр с автономной системой жизнеобеспечения не забудь, ехидно добавило подсознание.

Покачав головой, я достал всю снарягу, замерил анемометром ветер и решил, что сегодня буду выгуливать свою Фурию.

Запустили меня наши девицы. Вот не нарадуюсь, что Васька влилась в эту компашку, тут народ… правильный. И жены кайтерские все классные, про Лесю с Митей вообще не говорю, остальные пары тоже уже проверенные временем. Это не то, что большинство моих знакомых вне этого круга. Либо бесятся, меняя жен каждые пару лет, как устаревшие модели тачек, то, соблюдая внешние приличия, таскаются налево при любой возможности. Уж по мне честнее те, кто никак не может определиться или, скажем, не хочет сделать одну конкретную женщину несчастной, сочтя ее пригодной на роль жены. И я понимаю ту скрытую тоску, что звучала ночью в Гешином голосе. Глядя на них на всех, я тоже хотел приходить домой, слышать запах борща, рассказывать, как прошел день, бурчать, что всю зарплату опять спустила на несуразный хлам, укутывать одеялом вечно раскрывающуюся во сне Ва… Интересно, а она это делает? Раскрывается? Или наоборот укутывается и стягивает себе все одеяло? Стало как-то противно. Вот столько всего я знал о ней, когда жили рядом. Что любит есть, чем занимается в течение дня, что из этого ей нравится, а что нет, и то, как подрагивают ее ноздри, когда старательно игнорирует сам факт моего существования или просто на что-то злится. Даже почти точно помню, когда у нее «эти» дни. Но вот как она бы рядом повела себя во сне… Пару часов не считаются, потому что не уверен теперь, что она тогда вообще спала.

Понятно дело, что я не мог не выпендриться, зная, что лягушонка моя рядом и, скорее всего, смотрит вместе со всеми. Уж что-то, а зрелищных труков я за это время выучил немало. И можете в меня плеваться, да только покажите того мужика, что не пользовался любой возможностью произвести впечатление на ту, чей взгляд хочется притянуть навсегда. Да все мы выпендрежники, но это — чертова генетическая потребность, что ли. Вывернуться наизнанку, демонстрируя, какой ты супер мужик, самец, в, мать его, офигительной форме. Кусок гребаного павлина, хоть самый маленький, но сидит в каждом из нас. Какими бы продвинутыми философами мы себя не мнили, посадите в одном пространстве с каждым женщину, что заставляет выпрыгивать тебя из кожи, и все — был уравновешенный умник, а стал полоумный идиот, которому или отовсюду загребущие руки чудятся, или двух слов связать внятных не сможет. Ага, и давайте, прочешите мне сейчас лекцию о ревности, как признаке неуверенности в себе! Могу хоть стопятьсот раз быть уверенным, но вот в присутствии Василисы все куда девается, испаряется, как дым, оставляя одну мою паранойю в обостренной форме. Так что начал я с бич старта с пробежкой. Понятно дело, народ повопил, посвистел, но я решил отъехать немного в сторону. Чтобы уж не так сильно бросалось в глаза, что я практически «работаю на камеру», а точнее выступаю для одного единственного, но такого важного зрителя.

Итак, я бахал чуть в сторонке, с учетом, чтобы меня видели. И при этом бахал такие трюки, которые раньше даже не пробовал, пару раз убрался, как скотина, об воду, аж до зеленых мушек в глазах. Но все крутил и крутил фронтрол на 720 в анхукте, пытаясь довести его до 1080. Когда чувствовал, что надо дать башке отойти — выпрыгивал на бэкрол с грэбом или ван фут, посматривая за тем, как народ на берегу щелкает зеркалками. К тому времени, как увидел, что наши начинают уже потихоньку выползать из лимана, я тоже уже малехо подустал. И решил, что сейчас еще пару раз закручу мега кайтлупы, выпрыгну повыше, и можно уже закругляться. И даже один крутанул. И вот с высоты-то почти птичьего полета увидел подкрадывавшегося к Ваське Гешу. Наверное, моя злость передалась моей Фурии, ибо она так взбрыкнула, что приземлился я об воду… убрался, короче. Что со-о-овсем не добавило мне ни позитива, ни добродушия. А тут этот любозвон потащил ее в ледяную воду! Твою мать! Я в зимнем гидрике, и то руки-ноги подзадубели, а она с голыми ногами!

Когда оказался с разгневанной Василисой лицом к лицу, меня окончательно перемкнуло. Мы словно вернулись в прошлое, где она грудью бросалась на меня защищать мудака Марка. В голове вообще помутилось, и если бы не Шон с Рыж, черт его знает, чем бы все закончилось. Для Геши точно бы травматологией, а Василиса бы наверняка получила, что хотела. Подтверждение, что я как был неуправляемым чудовищем, отравляющим ей жизнь, так им и остался.

Я посмотрел на Шон, терпеливо ожидающего, когда я вернусь из своих размышлений.

— Тебе ведь не нужно в город, — невесело усмехнулся я.

— Ну почему же. Я там живу, между прочим. Как и ты, — спокойно ответил он.

— Спасибо, что уволок меня. Я… когда это касается Васьки… короче, не хватает мне слегка здравомыслия.

— Я бы сказал «с этого места поподробнее», но, думаю, что смысла нет. Тем более, кое-что уже сопоставил в голове. Вот она, значит, какая, эта твоя Васька, про которую ты мне весь мозг вынес в незабвенный день нашего знакомства.

— Да ладно, мужик, ты тоже в долгу-то не остался! Если бы твоя Леська знала, кто отслеживал все ее перемещения и благодаря чему вы с ней сталкивались в таких неожиданных местах и так надолго… Точно как в ее присказке сняла бы мне штаны и набила морду. Вот даже и не сомневаюсь в ней. А она про Ваську знает? Ты рассказывал?

— Зачем? — пожал плечами задумчиво вперившийся в окно Шон. — Это не моя тайна, а твоя. Мало того. Если ей удастся раскрутить твою зазнобу на разговор, то хер мы с тобой что из нее вытащим. Тот еще, млин, спецагент под прикрытием. Балаболка балаболкой, а никакой важной инфы из нее не выцарапаешь, научили, блин. И вот потому-то, братишка, я тебя и понимаю. Сам намучался в свое время.

Это я и так знал. Рыж при всей ее внешней поверхностной легкости, кипучей энергии, которая реально временами могла сбить с ног неподготовленную к этому живому шквалу жертву, и привычку болтать без умолку, вроде вываливая все свои мысли не фильтруя, была на самом деле очень многогранной и часто загадочной для меня натурой. Очень внимательной, не упускающей мелочей, что неудивительно, учитывая, где и кем ей довелось в свое время поработать. А иногда мне даже казалось, что она обладает какой-то сверхъестественной эмоциональной восприимчивостью и способностью читать людей буквально с первого взгляда или фразы. В силу своей профессиональной деятельности я тоже уже научился улавливать вибрации, исходящие от окружающих. Вот только у нас специфика, так сказать, была разная. Я-то ориентирован на скрытую угрозу в людях и мог нутром учуять, до какой степени опасен кто-то и как далеко способен зайти в агрессии, а она искала и находила некие струны для сближения, обладая способностью мгновенно внушать доверие. Все на себе проверено.

— Но, слышь, Седой, — Шон снова посмотрел на меня, и теперь его взгляд был суровым на грани осуждения, — если бы я раньше увидел, как ты с Русалкой общаешься, то быть бы тебе не Седым, а Рапаном.

— Не понял… — я тут же напрягся, реагируя на это изменение в настроении друга.

— А че тут непонятного? — криво усмехнулся Шон. — Мы же с тобой за мидиями ходили в прошлом сезоне? Ходили. Помнишь, как рапан на них охотится? Подползает такой, сверху накрывает и херак — насильно створки открывает и жрет.

— А ты поэт, Шон, — хмыкнул я и, отвернувшись, потянулся к зажиганию.

— А ты дебил, Седой, — в голосе Шона прорезалось уже самое настоящее раздражение, и он оттолкнул мою руку от ключа. — Нет, теперь уж погодь, мужик. Послушай такого же дебила. Я девчонку всего второй раз вижу и то понял — она только сверху такая холодная, да неприступная, что твоя мидяйка. А внутри у нее — мягкая, нежная сердцевина, а в случае с Русалычем, еще и с жемчужинкой. А ты чисто хыщный рапан. Я, ей Богу, тестя своего теперь понимаю. Особенно когда у самого дочь растет. Так и хочется идиота дрыном по хребтине перетянуть. Авось просветление тебя посетит.

Резкий прилив гнева заставил машинально сжать кулаки. Какого хрена, собственно? Вот таких у нас разговоров еще не бывало!

— Да за что? — сдержанно рыкнул я.

— За то, что с женщиной, которую ты любишь, если реально любишь, а не просто хочешь вставить пару раз, так себя не ведут, — Шон говорил все так же ровно, но такое было чувство, что температура воздуха в салоне от каждой его фразы подскакивает градусов на десять. — И не хер на меня глазами сверкать! Это Лесе моей про свою недолюбленность детскую рассказывай, она тебе жилетку подставит и пожалеет, по-матерински да по-сестрински. Ты же девчонке дышать не даешь, кислород ей перекрываешь. Вот она и бежит от тебя, потому что ей воздуха не хватает рядом с тобой.

— Да с чего ты это взял?

— С того, что я еще вроде не глух и не слеп и все видел своими глазами. Ты на том берегу мог бы — точно сожрал бы ее с потрохами. А про пацана я вообще молчу. Боюсь представить, что его ждало.

— А что мне, смотреть, как она заигрывает с Гешей? — огрызнулся я, заводясь все сильнее.

— О-о-о, мужик, да ты конкретно поплыл. Где заигрывает? Это называется — коммуникация. Общается она. Понимаешь? Просто разговаривает с адекватными людьми.

— Да ни хера он не адекватный. Я что, не вижу, как он на нее смотрит? — ага, а еще болтает — не заткнешь. Мечтатель-камикадзе.

— Так правильно смотрит. Любой бы смотрел — как на красивую, умную, веселую девушку. Не дуру, не охотницу за баблом, не столичную стерву, а классную девчонку, с которой хочется долгих интересных отношений. Сечешь? А тебе-то от нее чего надо?

— Да ни черта мне не нужно! Просто бесит, что она вечно ведется на всяких придурков, тех, кто ее внимание ни на грамм не заслуживает! И все! Хорош на этом! Считаю сеанс мозгоправства оконченным, доктор Шон!

— А вот я не считаю! — спокойствие с него как ветром сдуло, и теперь Шон практически орал на меня. — И пока что я наблюдаю единственного недостойного придурка, и это ты, мой друг!

— Спасибо, что просветил! А то я не знаю это с первого дня, как только ее рассмотрел!

— Да прям расплачься давай! Что-то я за все время твоих по ней пьяных страдашек так и не вкурил — ты бесишься, потому что сам хотел ей предложить больше или просто тупо не хотел, чтобы это делал кто-то другой? И хрен с ним раньше, но сейчас-то ты должен был хоть чуть поумнеть и определиться.

— Должен! Но толку-то мне определяться? Сдался я ей весь такой, мать его, определенный! Сам же вот сказал, что я идиот и недостоин.

— Да не пофиг ли тебе на то, что я сказал, и на то, что думаешь сам. Когда степень собственного идиотизма и осознание несовершенства останавливало мужиков от завоевания женщин? Или бабы, думаешь, выбирают только правильных и идеальных? Было бы так, ты бы по сей день в девственниках ходил! У тебя же на лбу написано, какой ты засранец.

— Там зеркальце имеется, не хочешь в него посмотреться и свою надпись прочитать? — отмахнулся я.

— А я и без зеркала все знаю. Там крупными буквами написано: «Упертая козлорогая скотина».

— Какой ты у нас самокритичный! Вот прям не замечал за тобой раньше!

— А я тоже не припомню тебя в роли истеричной псины, что сама не жрет и никому не дает!

— А что мне предлагаешь — каждый раз в сторону смотреть, когда к ней очередной неудачник подкатывать будет, только потому, что я точно знаю, что сам я ее недостоин?

— Охренеть у тебя логика, мужик! — невесело рассмеялся Шон. — Значит, душить ее и жизнь портить вполне себе достоин, а вот показать, как она нужна тебе, что готов ковриком под ножки лечь, недостоин? А может, на самом деле не очень-то оно тебе и надо? Гордыня дороже счастья будет?

— Да иди ты!

— А я ходил и бегал, если припоминаешь. Да ты вспомни, сколько лет я Рыжую свою приучал к мысли, что не только ей без меня никуда, но и мне, чуешь разницу? мне без нее жизни нет. Что она — мой воздух, которым я дышу, а я — тот мир, в котором ей комфортно и безопасно. А ты? С тобой Русалке комфортно? Безопасно ей с тобой? Или она тупо боится, что любой ее неверный взгляд, любое ее движение, ну, как там говорят — шаг вправо, шаг влево? приведут к бойне или другой катастрофе. Ты ее контролируешь так, что она себя в капкане чувствует.

— Я ее оберегаю! — не выдержал я.

— Ой ли? Оберегать, как живое, свободно дышащее существо — это одно. А вот сберегать как вещь, собственник, гребаный скряга — типа, нужно — не нужно, но пусть мое будет — это совсем другое, Седой.

— Ну знаешь… Как могу! — Я уже больше всего на свете хотел прекратить этот разговор.

— Вот именно как можешь. Но на то ты и человек, теоретически разумный, чтобы новому учиться и расти по жизни. Ты должен стать той морской водой, тем легким течением, приносящим свет и пищу, для которых мидия раскроется сама, по своей воле. Потому что по-другому она жить не сможет. Существовать — да. За стеклом, в аквариуме где-то. Но это будет только видимость. И я, братан, говорю тебе это потому, что смотрю на тебя и себя вспоминаю. Потому и советую, по-братски. Эх, молодой еще совсем. Гарячий джыгыт. Покакаешь — и пар идет.

— Все сказал? — фыркнул я, чувствуя, как злость откатывает. — Или у тебя еще поэтические сравнения меня и Васьки с моллюсками припасены?

— Теперь все. Нет, я, конечно, могу еще долго на эту тему изгаляться, но вот, боюсь, ты не готов еще меня услышать, непросветленный ты наш!

— Ой спасибо, что снизошли, великий мастер, до меня неразумного, но на сегодня реально хватит!

— Хватит так хватит, — беспечно пожал плечами Шон. — Хотя мне кажется, что по хребтине все же доходчивей было бы.

Когда выезжал на дорогу, было, чего уж врать, желание развернуться и поехать обратно. Свербело внутри от мысли, что теперь Василиса осталась там одна, и на пути у Геши никто не стоит. Шон, казалось, прочел мои мысли и, покачав головой, пробормотал: «Тяжелый случай». Он отвернулся к окну, явно давая мне свободу самому решить, в какую сторону двигаться. Я же сжал зубы, гоня все картинки напридуманного Гешей их совместного с Васькой счастья, и поехал в сторону города.

Оставшийся путь проделали в молчании.

Шон покопался в бардачке, нашел там диск с «Dead Can Dance», и следующими его словами были:

— Бывай, мужик, — когда он вышел у своего дома.

Я же проводил его задумчивым взглядом и не спеша поехал домой. Застал отца непонятно что делающим в любимых клумбах Марины. Никогда не видел его интересующимся этими садово-огородными мероприятиями и, если честно, сомневаюсь, что Марина, когда вернется, будет в восторге от его попыток помочь. Хотел сказать об этом, но, столкнувшись с его взглядом, ощутил, как слова застряли в горле. Сердце стиснуло от его неприкрытой тоски и приступа собственного стыда. Ведь я даже не подумал, погрузившись в свои переживания по поводу отношений с Василисой и рабочие напряги, что оставляю его на выходные одного в пустом доме, наедине с невеселыми мыслями. Хороший же из меня сын!

— Как она? — спросил, пожимая протянутую руку.

— Так же. Ухудшений нет, и лечащий не понимает, почему она пока не приходит в сознание. Говорит, должна уже, — пробормотал отец, пристально глядя на розовые кусты прямо перед собой.

— Тебе, может, помочь? — кивнул я на растения, опуская свою спортивную сумку на дорожку.

— Нет, — покачал он головой. — Боюсь, тогда ущерб точно будет фатальным, — едва заметно улыбнулся он. — Марина нам тогда головы поотрывает.

— Это к бабке не ходи. Тогда пошли, чаю попьем?

Он кивнул и выбрался из клумбы. А я шел позади него, думая о том, что не замечал за ним раньше привычки так сутулиться.