ГЛАВА 15

Василиса

Не знаю, сколько я оставалась на берегу вдали от всех. Ходила, а точнее уж, металась туда-сюда, стараясь просто сосредоточиться на том, как оседает гнев внутри и успокаивается дыхание, будто подстраиваясь под мерный звук накатывающих волн. Вопрошать себя и космос, ну почему все так, а не иначе, — больше не было желания. Похоже, Арсений из тех, кто никогда не меняется, по крайней мере, во всем, что хоть как-то касается меня. Может, для всех окружающих он и оброс толстым слоем цивилизованности и адекватности. Может, и сам в это верит. Что-то же он пытался мне сказать и вчера вечером, и сегодня утром. Даже извинялся за прошлое в своей неповторимой манере. Но в его случае извиниться вовсе не означает измениться. И то, что произошло только что, — подтверждение этому на все сто процентов. Очевидно, что совершеннейшей глупостью с моей стороны было надеяться, что у нас с ним получится выстроить сколько-нибудь вменяемые отношения, без постоянного наслоения теней из прошлого. Ни черта из этого не выйдет! Единственное, что между нами должно быть — это постоянное безопасное расстояние. Вот и все тебе отношения и разговоры. Разумом это все понималось абсолютно четко, вот только в глубине груди что-то противно ныло. Монотонно, вроде уже и обыденно за все эти годы. Такая боль, к которой привыкаешь, которая уже неотъемлемая часть тебя, но, хоть сто лет пройди, болью она от этого быть не перестанет и не исчезнет. Сначала о возвращении в общую тусовку и думать не могла. При мысли подойти и посмотреть в глаза всем этим замечательным людям после того, чему они стали свидетелями…

Я глядела на всю компанию издали. Интересно, Рыж и Геша уже обсудили со всеми произошедшее? Какие выводы все сделали? Нет, не хочу я опять об этом! Иначе единственное желание, которое возникает — это развернуться и идти без остановки. Во всех ситуациях раньше я выбирала одиночество и переваривание чего бы то ни было в себе. До появления в моей жизни Кирюши моей реакцией всегда было уйти, сбежать — на пустынный берег, закрыться в своей комнате, просто отойти подальше, становясь для всех невидимкой. Но раз я решила меняться, то больше так поступать не следует. Неважно, до какой невыносимой степени мне некомфортно сейчас будет вернуться, я все равно это сделаю. В конце концов, мне надо как-то отсюда уехать. Стало тоскливо от мысли, что больше не выйдет погрузиться в чудесную атмосферу, окружающую этих людей, как искрящийся радужный шар, заражающий своей легкостью и теплом все и всех. Но… не знаю, как так вышло, что Арсений стал частью этого, однако факт остается фактом. Это его друзья, его мир. И если нам в одном пространстве никак не ужиться, то уйти придется мне. Вряд ли эти замечательные люди потерпят повторение сегодняшних событий. И какое им дело, кто прав, а кто виноват. Тут все просто. Арсений свой. Я — нет.

Я пошла к остальным, преодолевая собственное внутреннее сопротивление, словно оно било порывами ураганного ветра в лицо. Однако, когда подошла, никто не смотрел на меня косо, не донимал вопросами.

— Нет, ну ты так со своими прогулками голодной останешься, Русалыч! — тут же напустилась на меня Леся. — Тут же все после каталки, как оголодавшая стая пираний. Сточат и посуды не оставят! Я тебе еле отвоевала всего понемногу.

Она сунула мне в руки тарелку. Я уже было открыла рот сказать, что не голодна, но тут мой желудок взбунтовался, напоминая, что толком в нем сегодня ничего и не было, и громко возвестил об этом окружающих. Народ дружно заржал, кто-то сказал «наш человек», и мое смущение от такого самовольства организма растаяло.

Мне казалось, что я из-за своих переживаний и вкуса-то еды не почувствую, но как бы не так. Уже через минуту я уплетала и плов, и рагу, и лавашики так, что в самом прямом смысле за ушами трещало. Вот и понимаешь после этого людей, которые стрессы заедают. Не знаю — из-за свежего воздуха или из-за нервотрепки, но аппетит у меня открылся просто зверский. И на душе как-то отлегло, и все на краткий момент показалось не таким уж мрачным и неразрешимым. Как мало, однако, иногда нужно для если уж не счастья, то хотя бы спокойствия.

Но когда возле стола появился Геша, пропадавший до этого непонятно где, все мое спокойствие рассеялось. Парень смотрел на меня так, что было понятно — он намерен получить хоть какие-то объяснения случившемуся на берегу. Вот только я не уверена, что хочу их давать. Я напряглась, наблюдая, как он, вроде поддерживая непринужденную беседу, постепенно обходит стол, приближаясь ко мне. Вздохнув, отставила уже почти пустую тарелку, гоняя в голове возможные ответы.

— Русалыч! — теплые руки Леси легли мне на плечи, заставив вздрогнуть. — Мы это, повертаем к дому уже! Если у тебя вдруг планы не поменялись, то идем собираться!

Я вздохнула с облегчением, когда увидела, как Геша нахмурился, но отступил. Очевидно, что бы он так ни хотел у меня спросить, делать этого в присутствии Рыж не собирался.

В машине почти все дорогу Леся, отчаянно фальшивя, распевала старые песни группы «Браво». И это странным образом действовало мне на нервы. Она выглядела совершенно беззаботно и не смотрела на меня многозначительно, но чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее натягивались какие-то струны внутри, реагируя на невидимые глазу вибрации.

— Русалыч, а ты прям вот сильно-пресильно торопишься? — неожиданно спросила Леся, прикручивая музыку.

— Ну, собственно… — начала я.

— Вот и прекрасно. Сейчас я Настену свекрови закину — ее там ждут, а тебя хочу чайком волшебным напоить. Из травок, что мы с мамулей сами выращиваем или на горке ее любимой собираем — получишь органолептический оргазм в чистом виде!

— Да я как-то чай…

— Вот именно. Как-то! А я тебе как надо все сделаю! — решительно заявила Рыж, сворачивая в частный сектор. Пока она провожала разморенную после сытного обеда на свежем воздухе Настену, я судорожно перебирала вежливые поводы отказать настойчивой приятельнице. Но вот именно вежливых не нашла.

Да, конечно, первым делом я хотела по возвращении в город зайти в больницу, но, судя по тому, что никто так и не позвонил за эти сутки, никаких изменений не произошло, а значит, полчаса туда-сюда погоды не делают. К тому же, если что я уже и успела понять, это то, что единственный способ вырваться от Леси — это трусливо сбежать. А это больше, как говорится, не наш метод.

Впервые зайдя в квартиру Федоровых, я в очередной раз убедилась в непохожести этой парочки на большинство моих знакомых. Даже моя мама, обладавшая замечательным вкусом и умевшая уютно обустроить любое жилище, стремилась заполнить помещение коврами, подушками, тяжелыми портьерами, мелкими, милыми безделушками, по мне, так лишь собиравшими на себя пыль, которую я, сколько себя помню, вынуждена была ежедневно протирать. Здесь царили свобода, чистота и простор. Большое по местным меркам пространство — квадратов шестьдесят — объединяло в себе прихожую, гостиную и кухню. На одной из стен висело огромное зеркало, так расположенное напротив дверей на шикарный балкон с видом на море, что делало комнату ровно в два раза больше, и казалось, что в ней можно катать на велике. Вот он, кстати, стоит. Прямо под вторым стенным пролетом, на котором в хаотичном, вроде как, порядке были расположены крепления для кайтерских и серфовых досок, вёсел, фотографий Шона, выполняющего труки, Леси на огромной доске с веслом, плавающей в море Настены с маской и трубкой, сфотографированной прямо под водой… Окна на четырнадцатом этаже были чисты до прозрачности и не занавешены вообще ничем, являя взору захватывающий дух вид на бухту и горы. Хайтечная кухня оранжевого цвета, буйная зелень до потолка в огромных вручную расписанных горшках и всего два больших квадратных кресла напротив утопленного в стенной нише телевизора — вот и вся обстановка — как бы сказала моя бабуля: «Бедненько, но чистенько».

Леся загремела чашками и блюдцами, хлопнула кнопку чайника, а сама полезла в настенный шкафчик, через несколько секунд вытащив из него с десяток небольших подписанных баночек. И спустя пару минут по квартире поплыл божественный аромат душистых южных трав. Я прекрасно понимала, что все это «чаепитие» затеяно с одной целью — поговорить. Поэтому растягивать эти китайские церемонии не было смысла.

— Мы с вашим Седым не вчера познакомились, — без всякого перехода сказала, довольно невежливо обрывая Лесю на полуслове.

— Это я поняла, — кивнула она, даже не меняя выражения лица и не отрываясь от своего занятия, — чего не пойму, так это что вы такого друг другу сделали, что при сближении так и норовите рвануть и окружающих зацепить.

— Друг другу?! — как я ни старалась сдержаться, но накопившееся за столько времени возмущение поперло из меня, как вскипевшее молоко из кастрюли. Может, уже и хотелось бы, да вот обратно не запихнешь.

— Я никогда ничего ему не делала! Это он мне жизнь отравлял изо дня в день, каждый день, без перерывов на выходные и праздники!

— Седой? Наш Сеня? — в голосе Леси явно звучало недоверие. Ну, еще бы, они-то его знают в образе сияющем и непогрешимом — в отличие от меня. Вот не хотелось мне вываливать наружу все это, но тут, как говорится, Остапа понесло. И плевать, что потом со мной и говорить, наверное, не станут, и что Леся тут не при чем, собственно, но остановиться я уже не могла. Рассказала ей все от первого дня нашего знакомства и практически до последнего. Конечно, о той ночи умолчала. Но в остальном ничего не утаивала и, рассказывая без остановки, будто снова все переживала. Каждое обидное слово и поступок Арсения, каждую его ухмылку, полную торжества, когда видел, как глубоко задел меня. Каждую доходившую до меня сплетню о его прилюдных насмешках надо мной и все косые взгляды из-за этого.

Высказав все, я словно выдохлась и невольно сгорбилась на стуле, будто зажатая до этого внутри обида была каким-то ребром жесткости внутри, а теперь оно исчезло. Сказать, что мне полегчало после этого моего откровения, я не могла. Скорее уж, в душе стало абсолютно, прямо-таки до звона пусто. Я уставилась в кружку с давно остывшим травяным чаем. По-хорошему — встать и уйти, ясно, что сказать больше нечего, и никакой реакции я от Леси и не жду, ибо зачем мне она, собственно? Но я перевела взгляд на вид за окном и продолжала сидеть, ощущая, что снова начинаю злиться на себя за отсутствие сил просто подняться и выйти за дверь, оставив и Рыж с ее мнением, и всех тех, кого узнала за последние сутки навсегда за спиной.

— Знаешь, вот слушаю тебя и чувствую какую-то прям бьющую по мозгам неправильность всего рассказанного, — сложив руки на груди, покачала головой Рыж, от чего из ее наспех закрученного узла волос несколько прядей кудряшек радостно вырвались на волю, дразнясь и мельтеша прямо перед глазами.

— А что правильного может быть в том, что он все детство гнобил меня? — я стиснула кулаки и продолжала упорно смотреть в окно.

— Да в том-то и дело, что не вяжется у меня твой рассказ с тем Арсением, которого я знаю последние лет пять. Ну вот никак не вяжется. — Она потянулась к планшету, лежавшему на подоконнике, и принялась водить пальцем по экрану.

— Ты считаешь, что я вру? — взвилась я.

— Тц-тц-тц, смори-и-и горячая какая, а еще русалка. Погоди. Дело не в том, что ты говоришь неправду. Мои глаза и мой опыт тоже меня не обманывают. Все эта хрень напоминает мне анекдот коротенький, даже не анекдот, а присказку такую: «Если на клетке со слоном увидишь надпись «Буйвол» — не верь глазам своим». Вот я и не верю. Тут что-то не так.

— Вот и мама моя так сказала, когда я ей пожаловалась пару раз. Она его сторону приняла! Знаешь, как обидно было — до слез! Моя! Моя, а не его мама верила ему, а не мне! А ведь она должна была меня защищать! А сказала мне чуть ли не то же самое, что и ты сейчас! Что, мол, я не разобралась как следует, что, мол, давай прямо сейчас очную ставку проведем. Да зачем мне эта ставка! Это из-за него со мной девчонки не то что дружить, разговаривать не хотели, так смотрели… Как на шлюху! Только… одна тогда со мной общалась… И то потом… Предала.

— Значит, все-таки одна общалась? И кто же, если не секрет? — оживилась Леся.

— Да ты ее не знаешь, наверное, ты же старше нас. Была такая у меня Ольга подружка. Лукьянова ее фамилия, если тебе это что-то скажет.

— Э-э-э, пипе-е-ец, — всплеснула руками округлившая то ли от удивления, то ли от возмущения глаза Леся. — То есть ты мне сейчас говоришь, что твоей единственной подругой была Сучка Леля? Ты серьезно?

— В смысле?

— Во всех смыслах. Сучка Леля, в девичестве Лукьянова, ныне мадам Зарицкая, — презрительно фыркнула Рыж.

— Зарицкая? Она? — жар прилил к лицу, и перед глазами мелькнула яркая картинка из прошлого. Ольга верхом на Марке, голая и потная. Я мотнула головой, гоня прочь это видение.

— Хотя чему я удивляюсь, — пробормотала вслух.

Но Леся, казалось, не заметила моего замешательства, и я была этому рада. Говорить сейчас еще и о таком — это был бы перебор для меня сегодня.

— Ой, да ладно тебе! Эту бл… короче, прости Господи, весь город знает. Кому она только не нагадила. У нее та еще репутация. И вот смотри, какая штука вырисовывается. Если бы я сперва узнала, что твоей лучшей подругой была эта… которая эта, потом бы я тебя увидела, но не у моря, а в какой-нить официальной обстановке, типа вот этой, — и Леся развернула ко мне планшет, показывая нашу с Киром фотографию на одной из московских тусовок, — то моим первым впечатлением совершенно точно стало бы негативное. Наверняка я бы в этом потом разобралась. Но! Только в том случае, если бы не только ты, но и я этого захотели бы. Понимаешь? Знаешь, я вот тебе сейчас тебе задачку одну подкину. Ща, погодь пять сек, — пробормотала Леся и начала что-то судорожно искать в планшете. — Я в конце десятого класса решила, что хочу быть психологом. А мой дед мне тогда сказал: «Как только разберешься со своими проблемами окончательно, чужие станут неинтересны». И я в то время начиталась ну просто кучу литературы. До сих пор иногда почитываю. Так, ради зарядки для ума. На практикующего психа не тяну, но кое-что интересненькое помню. Где же это, блин, «Оружие»… А, вот, нашла. Та-а-ак, пролистаю немного. О! Вот! — Леся в очередной раз поправила упрямо выбивающиеся из пучка локоны, уселась на собственную ногу, подобрав ее под себя на широком стуле, и побарабанила пальцами по столешнице.

— Во. Я тебе сейчас зачитаю несколько совершенно истинных, то есть, не ложных утверждений об одном очень знаменитом человеке, а ты попробуй угадать, о ком я.

— Зачем?

— А я тебе потом скажу. Ты же все равно пока никуда не торопишься. Ведь нет?

Я лишь покачала головой, подумав, что зря я, наверное, рассказала все человеку, который заведомо является союзников Арсения.

— Ну, поехали. Итак. Утверждение номер один: «Молодой человек из весьма известной, состоятельной и довольно порядочной семьи поступил в одно из самых престижных учебных заведений страны. Вместе с ним учились исключительно одаренные дети, а преподаватели делали все возможное, чтобы ученики максимально могли реализовать свои творческие возможности».

Утверждение номер два: «Упомянутый молодой человек не особенно утруждал себя учебой». Учился он крайне нестабильно, совершенно не уделяя внимания основным дисциплинам».

Утверждение номер три: «Главным его увлечением было чтение эротической литературы, в чем он впоследствии не стеснялся признаваться и что, безусловно, наложило глубокий отпечаток на всю его последующую жизнь».

Утверждение номер четыре: «Окончив учебное заведение, он, в отличие от своих одноклассников, даже не пытался найти постоянную работу и жил, в основном, за родительский счет. Он увлекся игрой в карты на деньги, а кроме того, был неравнодушен к женщинам легкого поведения и спиртным напиткам. Деньги для игры в карты он добывал случайными заработками».

Утверждение номер пять: «Достаточно поздно он обзавелся семьей, взяв замуж женщину намного моложе себя, в результате чего ревновал ее постоянно ко всем мужчинам, так или иначе пересекавшимся с ней».

Утверждение номер шесть: «Благодаря семейным связям, ему удалось получить определенную должность, но он был ею недоволен, поскольку считал себя гораздо более достойным».

Утверждение номер семь: «Возможно, этому способствовало то, что практически все его одноклассники заняли очень видные посты на государственной службе. Кто-то из них стал генералом, а кто-то — даже министром. Этот человек совершенно не думал о том, что его одноклассники добились своего видного положения в обществе, благодаря целеустремленности и ежечасному труду, тогда как сам он готов был трудиться, в основном, только для того, чтобы оплатить карточные долги и расходы на праздный образ жизни».

Утверждение номер восемь: «И вполне вероятно, что это чувство послужило тому, что молодой человек чуть было не встал на путь государственной измены».

Утверждение номер девять: «Спасло его только то, что он был очень суеверен, как, возможно, и другие люди, не имеющие твердой жизненной позиции. И именно суеверие помогло избежать ему участия в преступлении, направленном на подрыв основ государственности, что, безусловно, окончилось бы долгим тюремным заключением».

Утверждение номер десять: «Окончилась история этого человека весьма печально. В приступе ревности он попытался убить предполагаемого любовника своей молодой жены, однако был убит сам».

Утверждение номер одиннадцать: «Правоохранительные органы, изучив материалы дела, постарались этот инцидент замять, и сделали это достаточно успешно».

И из этого мы видим, к чему может привести отсутствие ясных жизненных целей и четких нравственных принципов. Поучительная история этого человека известна практически каждому в России. И имя его…

Леся оторвала взгляд от планшета и вопросительно уставилась на меня.

— Что?

— Что-что. О ком речь?

Я равнодушно пожала плечами.

— Ну, не знаю, может, депутат какой. Только я в политике не очень. Не уверена, что прямо так уж все знают печальные судьбы убитых депутатов.

— Вот в том-то и дела, моя милая Русалочка, что это никакой не депутат. Речь идет об Александре Сергеевиче Пушкине.

Дернувшись, как от разряда лечебного дорсенваля по губе, я уставилась на грустную Лесю.

— Что за… ерунда? Откуда этот маразм?

— А это, милочка, ни разу не маразм.

— Да как вообще про такого человека можно такую ересь писать?

— Во-во, в точку! Я вот сидела, слушала тебя и думала: «Как, твою Бога душу мать, такое можно говорить про Арсения». Но мы сейчас не о нем. Давай разберем по порядку. Ты же помнишь, где учился Пушкин?

— В лицее, эээ, Царскосельском.

— Точно. А то, что у него был низший балл по математике, банан по-нашему, знаешь? А эту его строчку «…читал охотно Апулея, а Цицерона не читал» помнишь? Что написал Апулей, надеюсь, в курсе? Или вот еще такая строчка: «… Когда ж вновь сядем вчетвером С блядями, вином и чубуками»… Ну, то, что Наталья Гончарова была намного моложе Александра Сергеевича, это понятно, что там у нас дальше… А, одноклассники, ну вот тут по ссылкам дают, что учившийся с ним Иван Иванович Пущин был судьей Московского надворного суда, что по тем временам было намного круче, чем камер-юнкер при дворе — это титул самого Пушкина в том же возрасте. Ну, не айс, как бы не совсем солидно. И про то, что Александр Сергеевич сочувствовал декабристам, ты тоже точно помнишь из школьного курса литературы. Вот, про суеверия прикольно. Существует такая версия, что он не поехал в Санкт-Петербург 14 декабря из-за того, что дорогу ему перебежал заяц, что тогда было очень дурной приметой. Ну, и с Дантесом тоже все, вроде, понятно. А сам Дантес умер в солидном возрасте на девятом десятке.

Леся захлопнула крышку планшета, сложила руки на столе и, уперев в них подбородок, посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.

— Понимаешь, дело не только в том, какую подать информацию. Дело еще и в том, как ее подать. Вот эта штука, — и она постучала пальцем по экрану планшета, — это отрывок из книги двух очень крутых тренеров по НЛП. И именно вот эта книга очень здорово раскрывает значение правильно подобранных слов для подачи той или иной информации. Так что простое слово может стать оружием или инструментом очень неприятной манипуляции сознанием. — Леся поморщилась, потянулась и с кряхтеньем потерла спину, задев при этом стоявшую на столе баночку с корицей, которую она добавляла в свой чай.

— Хорошо, что не соль, а то поссорились бы, — тоскливо протянула я, глядя на рассыпавшийся по столу порошок.

— Фу, дурында чешуйчато-хвостатая, с чего бы мне с тобой ссориться? Я ни с кем никогда не ссорюсь и ни на кого не обижаюсь. Я либо злю, либо злюсь. Но любить при этом все равно не перестаю.

Я неопределенно пожала плечами, так и не решаясь встретится взглядом с человеком, к которому, пожалуй, второму после Кирилла инстинктивно тянулась в поисках то ли защиты, то ли понимания, то ли просто сочувствия.

— Слу-у-ушай, тебе Машкин гидрик-то понравился? — вдруг резко сменила тему Леся, настойчиво заглядывая мне в глаза.

— Д-да, — удивленно посмотрела я на нее.

— А плов, правда, вкуснющий был, который веганский?

— Не то слово.

— А что, я реально так ужасно пою, как говорит мой сатрап и деспот? — Рыж по-прежнему не отрывала от меня своего прямо-таки гипнотизирующего взгляда в то время, как я судорожно пыталась найти обтекаемый ответ на этот провокационный вопрос.

— Да и фиг с ним, — снова резко развернула разговор женщина. — Давай-ка мы лучше вернемся к нашим барашкам. То, что ты очень добрый ребенок, мне видно невооруженным глазом. То, что ты хотела и собиралась подружиться с этим паразитом с самого начала — тоже не вызывает ни малейшего сомнения. Поехали дальше. Ниче, что я вслух думаю?

Я неопределенно помотала головой, все еще огорошенная такими странными изгибами разговора.

— На первый твой доброжелательный порыв этот засранец, конечно, сказал какую-нить брутальную подростковую херь, так? Ага. Киваешь. Первое негативное впечатление тем самым создал, а дальше, я так поняла, закреплял. И что, бил? За косички дергал?

— Нет, ты что. Я же все рассказала. Дразнил вечно, пакостил исподтишка, смотрел… презрительно так. Как на лягушку. И вот, кстати, лягушонкой и называл все время, — почему сейчас из собственных уст это звучит как-то уже не обидно, а, скорее уж, глупо?

— В коробчонке? — хмыкнула Рыж.

— Не поняла…

— Ну, лягушонкой в коробчонке? Как в сказке про Царевну-лягушку?

— Тебе весь список? Лягушонкой костлявой, тощей обычно. Василисой Прекрасной, Снежной Королевой. Но это в глаза. За глаза как только не обзывал, до меня доходило…

— А он вообще хоть раз сделал тебе больно? — прервала меня Леся.

— Ну-у-у, неприятно, да, было дело. Когда тащил домой с пляжа после той позорной сцены. Выставил меня… не хочу говорить кем перед парнем.

Леся кивала и водила пальцем по рассыпанному на столе порошку корицы, рисуя непонятные зигзаги и стрелки.

— А гадостей, значит, тебе делал много и всегда?

— Да все годы, пока в армию не ушел. Да и когда вернулся, не намного лучше опять было. А потом я уехала.

Леся пожевала губы, покрутила на пальце локон и вдруг предложила:

— Подсядь ко мне сюда, вот так, чтобы было видно.

Недоумевая, я передвинулась с табуретом прямо к ней и уставилась на странную схему, нарисованную на пятне рассыпанной корицы на столе.

— Зырь. Видишь стрелки? Вот. Вот сюда смотри, — и она взяла зубочистку, повторяя следы на столе. — Это я наблюдала за тобой во время разговора и во время последних вопросов отмечала, куда направлены твои глаза. Ну, как в сериале, где Тим Рот играет, «Обмани меня», старенький, но я его очень люблю. Вот смотри, — она навалилась на меня, поправляя подушку под спиной и снова пытаясь свернуть в узел непослушные рыжие кудряшки.

— Вот эти три стрелочки — это твои ответы на дурацкие вопросы про гидрик, плов и мое пение — это называется «калибровка», долго объяснять не буду, но с помощью таких вот калибровочных вопросиков тренер отмечает, куда направлен твой взгляд, когда ты вспоминаешь то, что реально произошло с тобой в его присутствии. То есть, я тоже знаю, что было на самом деле — это как бы микродвижения, сопровождающие твою визуальную, слуховую и тактильную память, — она отчертила пальцем дорожку, отделяющую одну схему от второй. — Теперь смотри сюда — это схема твоего краткого пересказа ваших отношений в целом. Гляди: взгляд вправо вверх — так ты смотрела, когда вспоминала о вашей первой встрече. Вот вправо вниз — это ты рассказывала, как он тебя тащил с пляжа. А вот сюда — влево вниз, заметь, не вправо, как все до этого, а влево — сюда ты посмотрела, когда говорила о том, что он сделал тебе ну очень много гадостей. И знаешь что?

— Что? — Непонимающе уставилась я на задумчиво пережевывающую зубочистку Лесю.

— Я, конечно, на истину не претендую, все же просто любитель, а не профессиональный тренер, могу и ошибиться, причем здорово. Но даже если не принимать во внимание все эти полушаманские штуки с НЛП, а просто руководствоваться моим опытом и хоть немного здравым смыслом, сдается мне, что кто-то, кому это было нужно, очень много дул тебе в уши, говоря о нем гадости, а ты потом так же очень много об этом думала. И ты вспоминаешь по большей части не то, что он натворил реально, на самом деле, а то, что кто-то, кому ты верила, как себе, рассказал о якобы сделанном им. Чуешь разницу? Прям как в правдивой истории про Пушкина. Вроде, информация верная, но подана так, что… Хотя, — Леся подняла палец и покачала им прямо перед моим носом, — в одном он умудрился накосячить прям пипец как знатно. Вот когда этот юный поборник морали тащил тебя с пляжа после того, как выбесил тебя, он тебя, по ходу, «заякорил», причем заякорил на жесткий негатив по отношению к нему. Есть такая техника, только точно не скажу, не помню, откуда это. Иногда это происходит не осознанно, а, скорее, случайно или по наитию. Я сейчас в деталях тебе не расскажу, просто с того момента все, что касалось его, окончательно стало для тебя неприятным, несправедливым, гадким и мерзким, даже если оно таковым не было… Фууух, сама уже запуталась, что я тут наговорила, но чует моя рыжая, пардон муа, попенция, шо разгребать вам тут обоим и разгребать.

— Да нечего тут разгребать! Ты тоже его защищаешь! — Ну вот все и понятно. Стоило ли столько разговоров разводить, если результат тот же. Арсений хороший, я — отстой! А чего я, собственно, ожидала?

— Да нет, рыбулька моя, мой сердитый солнечный ежик, — грустно покачала головой Леся, — не его. Херли мне защищать здоровенного лба. Он сам кого хочешь защитит. Скорее, тебя и твое сердечко. От очень больших ошибок, которые может совершить человек, если смотрит на мир сквозь слезы старых обид, часть из которых может быть и надуманна. Ты сейчас наверняка сердита на меня и расстроена, но все же… все же я тебя сейчас, знаешь, о чем попрошу? Просто не спеши с выводами. Очередными. Попробуй взять паузу, успокоиться, покрутить, помусолить, что ты слышала, видела и чувствовала от него плохого сама, своими ушами, своими глазами, на своей шкуре. А что из этого тебе о нем рассказывал КТО-ТО. Кому ты тогда доверяла.

Я вскочила и начала нервно собираться.

— Не вижу, что тут мусолить! Все сто раз кручено-перекручено. Спасибо за чай и извини за бесполезно потраченное на меня время, — я понеслась к выходу, будто Леся собиралась метнуться мне наперерез, как командос.

Рыж не стала спорить, а уж тем более заступать мне дорогу, но казалось, я отчетливо ощущаю ее взгляд между моих лопаток. Сейчас он был для меня как напористое прикосновение, настойчиво и непрерывно толкающее меня прочь отсюда. Невнятно попрощавшись, я понеслась вниз по лестнице, не собираясь дожидаться лифта. Шла по улицам, ругая себя на чем свет стоит. Я что, мазохистка какая-то, в самом деле? Разве не понимала, что Леся так или иначе, чтобы она там не говорила и заумно не рассуждала, но все равно примет сторону Арсения? Все всегда поступали именно так. Это, очевидно, моя проклятая карма! Если бы, и правда, в нее верила, то решила бы, что я нагрешила нешуточно в прежних жизнях: сколько не беги, а дорожка все по кругу!

Может, все в Лесиной схеме и логично, и правильно, вот только не понимает она до конца нашу с Арсением ситуацию. Или это я, увлекшись описанием своих обид, не смогла объяснить все четко. А-а-а! Да какая разница! Скорее всего, дело в том, что она не верит и в половину того, что я сказала. Так какой вообще был смысл распинаться? Чтобы услышать, что это я все предвзято воспринимаю, а на самом деле все не так уж страшно? Но ведь это не она так жила! У нее же вывеска на всю грудь — безмерно счастливая и всеми любимая женщина! Ей просто не понять, не прочувствовать на себе. Для нее это просто почти смехотворные, наверное, полудетские обиды, которые я не могу отпустить, и все это можно решить парочкой задушевных бесед в уютной обстановке. Но это не так. Не так! Даже если и есть толика правды в ее выводах, и большей частью я узнавала о гадостях, вытворяемых Арсением вокруг меня, с чужих слов, это ведь не значит, что он этого не делал. Иначе вокруг меня не было бы такой зоны отчуждения, как вокруг чумной. И все предположенные Лесей насчет него заблуждения не отменяют того, что он реально делал и говорил! И эти его «Извини, наверное» ничего не исправляют! Так что хватит! Вопрос с прошлым я для себя закрываю! Вот прямо так, как есть! Нечего в этом больше ковыряться и выискивать то, чего там нет! Я отказываюсь выдумывать оправдания этому совершенно чужому для меня человеку. Вернулась домой не ради Арсения, прошлого и его мифического влияния на мое будущее. Арсения нет в моем будущем! И это просто прекрасно! Хотела я что-то прояснить между нами? Считай, прояснила. Ничего не поменялось! Арсений, как всегда, местная мега-звезда вот и пусть себе дальше сияет и упивается собственной значимостью. А я буду стараться свести наши пересечения к минимуму. И уеду обратно, как только с мамой все будет хорошо.

Оглянувшись вокруг, я осознала, что какое-то время наворачиваю круги по больничному парку. Как я дошла сюда и сколько уже хожу — вспомнить не получалось. В выходной день больница почти опустела. Ясное дело, что с разрешения лечащих врачей или даже без них ее стены покинули все способные передвигаться. Поэтому, немного пообщавшись с дежурной медсестрой, я выпросила возможность снова увидеть маму хоть одним глазком. Постояв, как прошлый раз, в дверях палаты, я обласкала взглядом родное лицо, слушая вполуха торопливый рассказ о том, как за мамой тщательно ухаживают и какие-то малопонятные медицинские термины.

— Когда она очнется? — тихо спросила, когда передо мной закрылась крашеная белой потрескавшейся краской дверь.

Женщина пожала плечами и погладила меня по рукаву.

— Все хорошо будет. Ты верь, главное, — заверила она меня.

Выйдя наружу, я какое-то время стояла на крылечке. В этот момент прямо на территорию буквально влетела черная, низко усаженная «Феррари». Повизгивая тормозами, она вихляла по подъездной дорожке, предназначенной для скорых, объезжала редких прохожих, не снижая при этом скорости, и резко замерла, практически уткнувшись хищной мордой в ступени крыльца. Мне подумалось, что так можно нестись, только если в салоне кто-то при смерти. Едва машина замерла, вверх взлетела дверца этой понтовой тачки, и оттуда вывалился мужчина, одетый во все черное под стать своему автомобилю, с дорогим сотовым, прижатым к уху.

— Да уже вижу! — услышала я, когда он вцепился в меня таким знакомым взглядом.

У меня одеревенела спина при первом же взгляде на него. Марк всегда был любителем привлекать к себе внимание любым возможным образом, и тут, похоже, тоже ничего не поменялось.

— Значит, правда это, — громко сказал мой бывший жених чуть более хриплым, чем я помнила, голосом, быстро поднимаясь ко мне. — Ты вернулась, Василиса.