ГЛАВА 39

Василиса.

Звонок Ани застал меня врасплох. То есть, мы, конечно, договаривались, что я буду помогать в этой их авантюре с родами. Точнее, я дала согласие, в душе искренне надеясь, что сдержать его никогда не придется. Ради Бога, Шон не тот мужчина, который позволит подобное. А уж тем более так скоро. Поэтому, когда Аня жизнерадостно сообщила мне, что пора, у меня затряслись руки, и ноги стали ватными. Господи, я же не думала, что до этого все-таки дойдет. Я сначала заметалась по дому в поисках места, куда я дела пресловутый список для аптеки. Потом резко вспомнила, что он все время лежал у меня в сумке, и только после этого сообразила, что мы с мамой дома одни. Нет, конечно, она уже чувствовала себя прочти прекрасно и, вроде, не нуждалась в нашей неусыпной опеке, но у нас с дядей Максимом все же был негласный договор, что, если уходит он, то дома остаюсь я, или наоборот. А эти дни он всегда отсутствовал хотя бы полдня, потому что подменял на фирме откомандированного Арсения.

— Дядя Максим, у меня тут форс-мажор, — ляпнула я в телефон, прежде чем поняла, как это прозвучало и что он может подумать, и тут же почти завопила. — Не с мамой!

— Господи, Василиса, дочка, ты меня до инфаркта доведешь, честное слово! — в голосе мужчины заметное облегчение. — Что еще случилось?

— У нас Леся рожает! — на том конце воцарилась недоуменная тишина. — Мне уйти надо. Очень срочно!

— Василиса, я понимаю, что многого о тебе не знаю, но, собственно…

— Дядя Максим, а можно я потом все объясню. Как-нибудь, — взмолилась я, пренебрегая вежливостью.

— Сейчас буду, — только и сказал он и отключил связь.

Я быстро переоделась и, спустившись, уселась в ожидании в гостиной рядом с мамой, которая, вроде, дремала на диване.

— Котеночек, что у тебя случилось? — спросила вдруг она, и я вздрогнула.

— Не у меня, у подруги. Рожает она, мам, — честно призналась я.

— Новая жизнь, это так замечательно, — мечтательно проговорила мама. — Мне всегда хотелось большую семью. Но я не о том сейчас спросила, Васюня. Я же вижу, что с тобой что-то происходит.

Я не могла усидеть от беспокойства и неожиданно испытала непреодолимое желание сказать правду. Вот прямо всю и сейчас!

— Мам, а как бы ты отнеслась к тому, что я, скажем, встречаюсь с парнем… — Боже, чушь какая. — То есть, с парнем, которого ты хорошо знаешь, и он… ну, в общем, не идеальный.

— Он ворует, торгует наркотиками, напивается ежедневно, дерется с соседями и бьет тебя? — усмехнулась она, чуть склонив голову набок и пристально глядя на меня.

— Что? — опешила я. — Не-е-ет!

— Может, он весь покрыт татуировками и пирсингом, играет в компьютерные игры сутки напролет и сидит у тебя на шее? — ее улыбка стала шире.

— Да не дай Бог! Нет, конечно. Просто он… непостоянный, ну, по крайней мере, все так думают.

— А ты так думаешь?

— Я… сначала да. А сейчас… — я набрала воздуха, как будто собираясь нырнуть. — Я готова рискнуть. Я хочу верить, что у нас все получится.

— Знаешь, дочь, Арсений очень изменился за последнее время. Думаю, ты никогда не пожалеешь, если только не будешь бояться доверять ему, — она сказала это как нечто обыденное, а я зависла, глядя на нее.

— Я не говорила… — промямлила я.

— Думаешь, надо? — ее знающий все на свете взгляд вдруг одновременно и пронзил насквозь, и согрел.

— То есть, ты… — я глупо замотала головой, как будто от этого она станет яснее.

— Знаю. Уже какое-то время, довольно продолжительное, — мама уложила щеку на подушку, глядя с мягкой улыбкой.

— А дядя Максим?

— Ну, я подозреваю, что он знал еще раньше, и гораздо больше, но вот только из него же и слова не вытянешь, — мама продолжала мне улыбаться, а я просто не знала, куда себя девать.

— И что ты обо всем этом думаешь? — не было похоже, что она сердита или огорчена.

— Я рада. Может, наконец-то, в нашей семье наступит настоящее спокойствие, к которому мы так долго не можем прийти. Только постарайтесь не испортить ничего. Вы так долго и извилисто к этому шли.

— Мам, мы совсем недавно… — ну, пять лет назад же не считается!

— Знаешь, дочь, я спорить ведь с тобой не стану. Прошлое и то, как его каждый из нас видел, пусть там и останется. Подумай о том, что между вами с самого первого дня много чего было. Кроме равнодушия. А жизнь и чувства… они так причудливы, что со стороны виднее, как все обстоит на самом деле. Хочу рассказать тебе только об одном обстоятельстве. Давно хотела, но все как-то было неуместно. А знать об этом тебе стоит, иначе это будет несправедливо по отношению и к Арсению, и к тебе. Да и на свое «недавно» ты, возможно, посмотришь в новом свете. Помнишь ту аварию? — Еще как помню, стоило ей сказать, и мои голени и левая сторона головы отозвались старой фантомной болью. — Так вот, мы тогда едва не потеряли тебя, с Максимом практически жили в больнице, но Арсению не звонили и ничего не говорили. Но он узнал все равно. Максиму позвонили и сообщили, что Сеня сбежал в самоволку. И не просто сбежал, а напал на дежурного офицера, который пытался его задержать, и раскидал тех срочников, что прибежали на помощь. Не знаю до сих пор, сколько он пешком отмахал, но Максим говорил потом, что у мальчика ноги до мяса стерты были. Очевидно, его подвезли добрые люди до города, и первым делом он нашел Марка. Боже, как же он его бил, люди говорили, на это смотреть было страшно. Чудом не убил.

— Но как же… я же думала, — растерянно пробормотала я.

— Что? Что Марк, как и ты, в аварии так пострадал? Нет, дочь, — чуть нахмурившись, мама покачала головой.

— Но почему вы не сказали… никто не сказал!

— Котенок, а зачем тогда это было? Марк мне не нравился, то есть, мальчик он не такой и плохой, просто не твой. Но ты его выбрала, и кто я такая, чтобы указывать. Да и скажи, ты тогда на Сеню по-другому как-то смогла бы посмотреть?

— Я… не знаю. Скорее всего, вряд ли, — признала я ее правоту.

— В общем, та история кончилась очень плохо, — просто продолжила мама. — Арсений по трубе забрался в палату и так там и просидел до утра на полу у твоей кровати. А когда за ним пришел военный патруль, то они его от твоей руки еле оторвали. Скажу честно, я в голос рыдала потом, вспоминая, с какой тоской он смотрел на тебя. Максиму стоило огромных усилий свести все неприятности к минимуму. Так что, если что и недавно, Васюнь, так это только то, что ты, наконец, поняла, как к Сене нашему относишься. С ним-то нам всем уже давненько все ясно было.

У меня была еще сотня вопросов, но в это время вернулся дядя Максим, и я, опомнившись, помчалась в аптеку, а потом по хорошо знакомой тропинке в кайтерское кафе.

Пустота. Пустота и темень. Пустое и темное «Ничто», в котором, как в невесомости, плавает мое Я. Я не чувствую боли или холода, не слышу звуков, не разбираю запахи, я понимаю, что я есть. И на этом все. Вдруг мое уютное «Нигде» прокалывает тонкий луч света, разрезая широкоформатный экран перед глазами сперва на «низ» и «верх», а потом растягивает щель между ними, через которую я — единственный посетитель огромного темного амфитеатра — с любопытством наблюдаю странные, вытянутые, как на картинах Босха лица людей. Босх? Я знаю, кто это, это художник такой… Лица разевают рты, выталкивая из себя искаженные звуки, так бывает, если замедлить скорость звука на микшере. Микшер. Я знаю что это, это такая штука, которая…

— Ээээй, дэээээвушка, выыыы в поряааааадке — тягучие, как патока (вот, кстати, что такое патока, я тоже знаю), гласные льются со стороны экрана. — Как вас зовуууут?

Лицо с обратной стороны экрана медленно разевает рот, а перед экраном — внутри моего зрительного зала проплывает огромный радужный пузырь. Ой, его надо как-то проколоть — там же содержится мое имя, и я смогу выпустить его на свободу, чтобы все увидели, как меня зовут. Но непослушные руки не хотят двигаться, и мне остается лишь наблюдать, как пузырь тихо растворяется в темноте.

— Не помню. — Это кто сипит? Ах, да, это же мои губы шевелятся.

— А фамииилиюууу поооомнитеээээ?

Из-под экрана выплывает странной формы сдвоенный пузырь, в одном отделении которого находится информация о моей нынешней фамилии, в другом, вроде как, будущая фамилия (а разве так возможно? Забыла.), но он такой мутный и некрасивый, что я даже не хочу на него смотреть. А рядом плавает еще один шар — яркий, переливающийся всеми цветами радуги, большой, просто огромный…

— Не знаю, — шепчу я.

И вдруг… вдруг огромный разноцветный шар лопается, мне даже становится жаль, я бы еще полюбовалась на него, но брызги от него образовывают бегущую строчку на экране. И я не вспоминаю, я просто читаю то, что там написано:

— Восемь, девять, один, восемь, четыре, два, семь, один, один, три, один. Позвоните моему…

— Эй, отойдите от нее, я ее жених. Не звоните по этому телефону. Я сам сейчас все улажу.

Сквозь пелену меркнущего экрана я успеваю увидеть лицо говорившего. Точно, этого парня я знаю, но он не тот, кому надо позвонить, позвонить надо моему…

Я слышу аромат маминых духов. Близко-близко. Почему-то мокро и тепло руке. Кто-то или что-то рядом тихо бухтит, не раздражающе, но, вроде как, отстраненно. Я не понимаю слов, но улавливаю общее настроение — немного тревожное, присутствует суета, кто-то волнуется, кто-то боится, кто-то сердится. А еще мне чего-то не хватает. Чего-то такого — сильного, надежного, мощного, чего-то или кого-то, кто, как я прямо сейчас понимаю, смог найти меня в пустом огромном зале, где я пряталась от всех. Кто не побоялся зайти в мою темноту, кто звал меня — негромко, но так, что я решилась выйти на звук этого голоса — тихого, настойчивого, родного. Этот голос что-то обещал, даже клялся, а мне было временами смешно немножко — не надо мне ничего, я к нему и так приду. Потому что это мое, потому что мне с ним так хорошо, так надежно, так безопасно…

Споткнувшись, ударилась пальцем об камень и зашипела, едва не уронив аптечный пакет, и очнулась от неожиданных воспоминаний о том временном пребывании в «Нигде» после аварии. Все эти годы они как-то почти и не приходили, а сейчас вдруг как накрыло с такой неестественной отчетливостью, что даже голова разболелась от попыток вспомнить те слова, что буквально вытащили меня обратно к жизни. Потому что теперь я знаю, чей это был голос.

Слова не вспоминались, только ощущение, связь, радость долгожданной близости и сокровенное знание, которое, однако, пропало, стоило только вернуться в реальность. И не возвращалось почему-то столько лет, или это я отказывалась позволить себе знать и плодила боль и ошибки? Но, в принципе, это все уже и не так важно. Мама права, прошлое, каким было и каким виделось, ушло навсегда. Мое решение принято даже и без этого последнего откровения. Оно ничего не меняет, только убеждает меня в том, что мой выбор верный.

Услышав взволнованный голос Арсения, я пулей вскочила на последний, самый высокий камень, перекрывающий мне вид на укромный пляжик, где располагался «Грот», тут же обмерла, увидев его. То есть, я со всей отчетливостью понимала, что тут, кроме него, присутствуют еще и Аня, и Леся, вот только в этот самый первый момент они были чем-то вроде белого шума, неясно размытыми тенями на краю восприятия, тогда как Арсений в эти секунды был его центром. В голове разом и пустота, и тысячи как важных мыслей, так и полнейшей чуши. Все в одном запутанном клубке, не разберешь, не расплетешь: и то, как я сейчас, наверное, кошмарно выгляжу, и то, насколько дико по нему скучала, и как мне невыносимо нужно коснуться его сию же секунду, и как мешает какой-то шум, похожий на голоса… Голоса. Меня аж тряхнуло от резкого возвращения в реальность. Я отвела взгляд от Арсения, хоть чувство было такое, словно себя от него вживую отдираю, и глухо поздоровалась в ответ на приветственный вопль Леси.

Если бы меня впоследствии спросили, что именно я запомнила из событий следующих часов, я бы смогла с точностью описать только выражения лица Арсения: сосредоточенное — когда поддерживал рожающую Лесю, несчастное — когда увидел «приветственный поцелуй» младенца акушеркой, резко побледневшее — когда узрел, наконец, сморщенное личико и сизый, плотный жгут пуповины, усталое — когда попивал чай на барной табуретке рядом с комнаткой, где находилась Рыж с малышом, виновато-упрямое — когда хапал воздух в безуспешных попытках ответить Шону, ухмыляющееся — когда вел спотыкающегося отца в комнатку к счастливому семейству… Нет, я, разумеется, помнила, как Анна отвечала на мои вопросы и как смешно переругивалась парочка Федоровых, с улыбками и слезами радости склонившихся над прикрытым пеленкой манюней, но… Но их я смогла бы нарисовать лишь скупыми штрихами, а вот Арсения… Это лицо я нарисую даже с закрытыми глазами: этот упрямо сжатый рот, суровую складку между бровями, раздутые от негодования ноздри, светящиеся счастьем глаза…

Рано утром, после почти что языческого ритуала встречи первого восхода солнца, позевывающий народ засобирался домой. Анна предупредила парочку о предстоящей нелегкой процедуре оформления документов о рождении ребенка в столь непривычных государственной машине условиях, на что Шон, фыркнув и пожав плечами, ответил, мол, и не с такими системами справлялись, и тут прорвутся. Проводив глазами задние габаритные огни машины Федоровых, увозящей их и Аню, я пошла на берег в поисках Арсения. Он сидел в нескольких метрах от кромки прибоя и задумчиво смотрел на волны. Остановилась на минутку, чтобы собраться с мыслями и придать всему, что хочу ему сказать, хоть какое-то подобие порядка. А еще, чтобы просто полюбоваться на него. Сейчас он был уже без своей старой растянутой футболки, в которой я застала его, когда пришла сюда, и его гладкая, залюбленная солнцем кожа, и рельеф сухих мышц были моим соблазном — самым что ни на есть греховным соблазном в чистом виде, которому я не собираюсь больше противостоять ни сейчас и никогда больше. Подойдя ближе, я села так, что наши тела соприкоснулись, и без всяких раздумий положила голову ему на плечо, набирая воздух, чтобы начать такой важный для нас разговор. Арсений сразу повернулся ко мне и прижался губами к макушке, протяжно выдыхая.

— Поехали домой, Васюнь, — пробормотал он сипло и устало, опережая мои первые слова. — Просто поспи со мной сегодня. Нет сил моих без тебя больше быть. Хотя бы эту ночь.

— Вечно ты так, Кринников, — усмехнулась я, не поднимая головы. — У меня тут речь такая заготовлена была душевная, и фраза: «Поехали к тебе!» должна была стать ее апофеозом.

— Выходит, я спер твою реплику? — усмехнулся он, и я вздрогнула от его горячего дыхания. — А давай мы завтра утром проснемся, сюда вернемся, и ты мне и речь заготовленную, и «Поехали к тебе!». А я заранее на все согласный.

— Так уже не взаправду будет, — хмыкнула я и потерлась щекой о его плечо.

— Взаправду, малыш, с тобой у меня все всегда взаправду, — Арсений легко встал и поднял меня. — Поехали, а? Я же без тебя, правда, загибаюсь.

— Мне без тебя тоже невыносимо, — легко призналась я.

Ехали мы молча. Арсений положил мою ладонь себе на бедро, накрывая своей, и убирал только тогда, когда переключал скорости. А я сидела и просто наслаждалась тем, как перекатываются под тканью его мощные мускулы, за игрой которых я украдкой подглядывала не так давно. Мы поднимались по лестнице в обнимку, и было такое чувство, что это обычное дело, будто мы уже делали это множество раз. Ни смущения, ни сомнений, ни вопросов.

— Душ? — спросил он, как только мы вошли.

— Иди первый.

Когда он ушел в ванную, я обошла всю квартиру, припоминая свой первый и единственный визит сюда. Не то чтобы я помнила много деталей, но диван уж точно был тем же самым. Войдя в спальню, я прислушалась к своим чувствам, ожидая, что внутри закопошится что-то при мысли, сколько же женщин были здесь до и после меня. Но ответом мне была тишина. Были стены, вещи и только два человека, но никаких призраков прошлого, ворующих ощущение моего покоя. Раздевшись, я вошла в ванную и тихонько прикрыла дверь. Арсений стоял с закрытыми глазами, подставив лицо под поток воды. Скользнув к нему, я прижалась к его спине и ощутила, как замерло его дыхание, а потом он протяжно выдохнул это сводящее меня с ума «Васю-у-у-у-унь». Кажется, каждая туго натянутая струна в моей душе откликалась, подпевала звуку этого его шепота. Он льнул к моей коже, как прикосновение, мгновенно делая ее неимоверно чувствительной. Я обняла Арсения, положив одну руку ему на сердце и утыкаясь лицом между его лопаток. Наслаждаясь тем, как мы делим один на двоих поток воды. Хочу делить с ним все: воду, воздух, время отныне и всегда. Я целовала мокрую кожу, дыша его запахом, и абсолютно отчетливо понимала, как же ощущается то самое загадочное счастье. В этом трепете от каждого касания губ, в этой дрожи и набирающих скорость ударах сердца, молотящего прямо в мою ладонь. В резком дыхании, переходящем в глухие стоны, стоило мне потереться всем телом о его.

— Васюнь, а ты будешь считать меня треплом, если откажусь от своего намерения просто поспать? — голос Арсения огрубел и стал ниже.

— Я буду считать тебя настоящим извергом, если ты этого не сделаешь, — фыркнула я и чуть прикусила кожу на его плече.

Он развернулся так резко, что я пошатнулась, но тут же была схвачена. Лишь мгновение было у меня на то, чтобы увидеть лицо Арсения, которое казалось мрачным. Один его стремительный взгляд на меня с ног до головы, и к тому моменту, как наши глаза столкнулись, я уже не просто вспыхнула, а полыхала, глухая и слепая от яростного рева и невыносимой яркости этого пламени. Мне не нужны были сейчас ни игры, ни прелюдии, только мой Арсений, наполняющий собой невыносимо болезненную пустоту внутри.

Запутав руку у меня в волосах, он заставил меня откинуть голову, второй стискивая до боли мою ягодицу и вжимаясь в живот обжигающей твердостью. Провел открытым ртом по шее от ключицы до подбородка, задевая зубами, и я всхлипнула, не в силах сдержать острый приступ дрожи, и вцепилась в его плечи, потеряв всякую почву под ногами.

— Как я обожаю твою шею, — пробормотал Арсений у моего рта. — Знаешь, сколько часов я проводил со стояком, стоило краем глаза увидеть, как ты откидываешь голову, потягиваясь или собирая волосы? Хотя так было всегда, не важно, что ты делала. Потому что я обожаю всю тебя, каждую твою часть.

Мгновение мой одурманенный мозг искал ответ на его слова, но потом Арсений захватил мой рот в настойчивом поцелуе, и это перестало быть важным сейчас. В каждом движении губ и языка дикость, смертельный голод. Не «можно» и «разреши», а «дай» и «немедленно». И я горела, с ума сходила от этого дерзкого требования. Хотела не просто отдать все, что он хотел, а умолять взять все, что есть и что еще будет. Сейчас, срочно, сию секунду. Я обхватила его шею и обвила его одной ногой, приподнимаясь так, чтобы его член оказался там, где он мне безотлагательно был нужен.

***

— Слишком быстро! — возражает Арсений, хотя я вижу, как вздулись мышцы на его руках и груди от усилий сдержать себя от этого одного последнего движения, что станет началом нашего общего вознесения.

Я отнимаю у него право на промедление и трусь своей сердцевиной вверх-вниз, испытывая Арсения своей влажностью, искушая мгновенной готовностью для него, и не могу сдержать протяжного стона от того, как безумно приятно ощущается это трение. Арсений на несколько секунд словно каменеет, закрывает глаза и откидывает голову, и я мгновенно пользуюсь предоставившейся возможностью исцеловать его дергающийся кадык и место, под которым пульсирует толстая вена, отсчитывая бешеный пульс. Буквально присасываясь к его коже, желая пометить свое. Его член пульсирует и дергается, зажатый между нами, и от этого мое по нему скольжение становится просто крышесносным. Я выгибаюсь, прижимаясь еще сильнее и ускоряюсь, потому что остановиться — это уже из области невероятного.

— Да что же ты творишь! — рычит Арсений и, сдавшись, подхватывает и насаживает на себя сразу, полностью, до глухого шлепка мокрых тел.

Я кричу от этой мгновенной оглушающей наполненности им, в которой наслаждения и боли пополам, и вцепляюсь ногтями в его плечи, требуя двигаться. Что, впрочем, совсем излишне. Сорвавшись, Арсений, как и я, уже не способен остановиться.

— Заноза… моя… болячка… — хрипит Арсений, долбясь в мое тело как одержимый. — Измучила… душу вынула… Ва-а-а-аська-а-а-а-а-а!

Его тело дергается, последний толчок просто сокрушительный и этот отчаянный крик, все это и для меня становится пределом. Я бьюсь на нем, совершенно потерявшись в этих чувственных спазмах, конец которым все никак не наступает. И когда все уже, вроде бы, закончено, мои мышцы снова и снова простреливает упоительной судорогой, и уткнувшийся мне в шею Арсений каждый раз отзывается прерывистым стоном.

— Мля… ну я и скорострел, — бормочет он спустя какое-то время и усмехается. — Облажался по полной! Наверное, худший любовник, что у тебя был, да?

— Единственный, — отвечаю я, не открывая глаз.

— Я компенсирую, дай мне минут десять, — продолжает он, пока до него не доходит смысл моего ответа, и он рывком отстраняет меня. — Что-о-о?!!

— Кринников, ты вдруг оглох? — мое тело как желе, и я соскальзываю с него и, повернувшись спиной, быстро смываю пот и прочие жидкости.

— Это правда? — шепчет он в мои мокрые волосы.

— Правда, правда, — признаю я устало, выбираюсь из душа, оставляя его так и стоять там, и заворачиваюсь в полотенце.

В спальне просто падаю на постель лицом вниз, отбросив полотенце, и лежу, отдаваясь угасающему наслаждению, на смену которому крадется сонливость.

Чувствую, как матрас прогибается рядом, и Арсений, прижавшись к моему боку, проводит дрожащей рукой по моей спине от шеи и до самых ягодиц и глубоко вздыхает, явно готовясь что-то сказать.

— Спросишь сейчас, почему не было других, я не поленюсь встать и избить тебя, — бухчу я в подушку.

— А просто повизжать от радости, как девчонка, можно? — спрашивает он и повторяет губами путь своей руки, а потом отстраняется и переворачивает меня на спину.

— У тебя соседи и так уже сегодня пуганные нашими воплями, — говорю, наблюдая, как он бесцеремонно устраивает голову на моем животе. Его отросшая щетина колется, когда он трется о мою кожу со специфическим звуком, но мне это нравится. Мне все нравиться и в нем, и в том, что он делает.

— Придется соседям привыкать, — усмехается он и начинает выцеловывать себе дорогу наверх, не разрывая контакт наших взглядов. — Шуметь мы будем теперь часто и подолгу. И не только ночью.

На одну тысячную долю секунды какая-то уже почти несуществующая часть меня хочет съязвить, что его соседям подобные звуки, наверняка, не в новинку, но этот порыв слишком слаб, он разбивается о мое наполненное счастливым покоем сознание и рассеивается без следа.

Его лицо прямо над моим, и я смотрю в его серые глаза и понимаю, что же значит это расхожее выражение «не могу насмотреться». Провожу пальцами по его скулам, щекам, лбу, и Арсений морщит его, вынуждая разглаживать упрямые складки. Обвожу четкий контур его рта, и он ловит мои пальцы губами, втягивая в горячую влажность своего рта. И ничего не могу сделать с тем, что уже совсем не сонливость начитает дурманить мою голову. Притягиваю его, и Арсений поддается, вытягиваясь на мне, и я просто обожаю всю эту тяжесть и наш полный контакт, и тот жар, что неизбежно снова растекается по телу. Я хочу этого часто, хочу теперь всегда. Мы сначала тремся губами, не размыкая их, потом коротко соприкасаемся языками, будто снимаем пробу, а потом целуемся долго- долго, но совсем не жадно и неторопливо, и я постигаю, каким может быть по-настоящему сладкий поцелуй, еще не наполненный вожделением. Но вечно это продолжаться не может, да нам это и не нужно. Сладость обретает остроту, трепетная нежность становится жгучим желанием. Арсений соскальзывает ниже, обхватывает мои груди руками и сжимает, дразня большими пальцами вершинки. Теперь уже он лижет и посасывает мою шею, не боясь оставить метки, медленно подбираясь к соскам. Раскрывает ладони, удерживая мою плоть, как в колыбели, и кружит губами бесконечно долго, отказывая мне в большем. Я тщетно пытаюсь управлять его головой, он дразнит, кратко проводя языком, и дует. Я натуральным образом хнычу, хотя не подозревала за собой такой способности, а он облизывается, ухмыляется и продолжает тянуть из меня жилы. А когда, наконец, сильно втягивает в рот сосок, меня выгибает, и я шиплю, мстя ему новыми отметками от ногтей на плечах.

— Думаю, нам стоит обсудить наши дальнейшие планы. Причем раз и навсегда, — говорит он, повторив тот же фокус с моей второй грудью, пока я жадно хватаю воздух и слепо пялюсь в потолок.

Я внутренне усмехаюсь. Ну да, это же Арсений, он будет не он, если не провернет что-то такое!

— Прямо сейчас? — едва могу выговорить.

— А разве сейчас неудачный момент? — спрашивает почти невинно и, словно издеваясь, осыпает мой живот влажными поцелуями, от чего ноги сами раздвигаются, позволяя ему беспрепятственно устроиться между ними.

— Я вряд ли могу вести сейчас осмысленный диалог, Сень, — я встречаюсь с его глазами, в которых море желания и поддразнивания.

— А диалога особо и не надо, малыш. Можешь просто во всем со мной соглашаться.

— Кринников, ты нахален, как всегда! — отвечаю, едва справляясь с дыханием. — А если у меня будут возражения?

— Считаешь, будут? — чуть растягивает он слова и все так же, не прерывая контакта наших взглядов, трется лицом… ох, прямо там!

— Это ни разу не честно! — возразила, едва моя взлетевшая от кровати задница вернулась в исходное положение под чутким наблюдением этого мучителя.

— Жизнь — боль, поверь, я знаю, о чем говорю, — и снова его лицо трется о мои складки, вынуждая цепляться за простынь в мучительном предвкушении. А потом он поднимает голову, облизывается так похотливо, что у меня нутро узлом сводит, и продолжает, как ни в чем не бывало. — Ну, так вот, первое. Мы больше ни дня не будем скрывать наши отношения!

Я думаю, стоит ему сказать, ведь именно об этом и хотела поговорить сегодня на берегу, но потом мне приходит в голову, что мне нравится его способ убеждать меня, и решаю пока этого не делать.

— Мы прямо завтра пойдем к родителям и все расскажем. — Аргумент в виде долгого поцелуя на внутренней стороне бедра и очередной контакт его щетины с моей влажной кожей, заставляющий меня затрястись, прилагается.

— Согласна! — выдыхаю я.

— И что, не будешь спорить?

— А надо?

— Ну, мне нравится приводить доводы, — бурчит он и опять вытворяет что-то, от чего меня прошивает разряд.

— А можешь привести их все и сразу, обещаю проявить максимум внимания и отреагировать должным образом! — я тоже набираюсь нахальства и приподнимаю бедра, одновременно хватая его за голову.

Но моя попытка обречена на провал. Его волосы слишком короткие, и он с легкостью выскальзывает.

— Нечестно играем, малыш? — и он «наказывает» меня новым поцелуем почти там… но все же еще бесконечно далеко.

— Учусь у лучших! — выкрикиваю я и, отдышавшись, спрашиваю. — А сколько всего пунктов в этом твоем обсуждении? Мне бы хотелось дожить до его завершения!

— Доживешь, всего парочка осталась! — заверяет меня это похотливое чудовище и вдруг садится на пятки, оставляя меня вообще ни с чем.

— Васюнь, замуж за меня пойдешь, — у нормального человека это конечно был бы вопрос. Но это Арсений!

— То есть ты сейчас сидишь у меня голой между ног и спрашиваешь, пойду ли я за тебя замуж?

— Хм, а что не так с местом, в котором я сижу? По мне, вид просто зашибись, и я намерен и впредь проводить здесь массу времени. И я не спрашиваю. Я тебе говорю — ты выйдешь за меня замуж!

— Нет, Кринников. Прости. Никакой свадьбы не будет, — я выдерживаю паузу в несколько секунд, замечая, как мрачнеет лицо напротив, но упрямый огонек разгорается в его глазах, давая мне понять, что так просто с моим отказом тут мириться больше не будут.

— Вот, значит, как! — зловеще ухмыляется, и я, предчувствуя расправу, дергаюсь, чтобы ускользнуть от него. Наивная!

Арсений тут же ловит меня, хватая за обе лодыжки, и через мгновение мои ноги у него на плечах. И после этого я не то что бежать, даже думать не могу! Зато стонать, кричать, доходя прямо до надсадных рыданий, у меня прекрасно получается. Я еще незрячая и не могу дышать, а он уже надо мной и во мне. Двигается невыносимо медленно и вскоре снова доводит меня этим до такого состояния, что я вдавливаю раз за разом пятки ему в поясницу, умоляя-требуя очередного освобождения.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, — Арсений вместо этого совсем останавливается, но я ощущаю, как дрожит от напряжения его совершенно мокрое от пота тело. Он нарочно держит нас обоих на самом краю.

Я собираю остатки сознания и смотрю ему в глаза. Они такие голодные, такие пьяные, и в них вижу только себя.

— Зна-а-а-а-аю! — выдыхаю я, постукивая зубами. — К черту свадьбу, ненавижу эти водевили. Хочу просто расписаться. Прямо завтра. Пожа-а-алуйста, — и это «пожалуйста», относящееся то ли к просьбе расписаться, то ли к тому, чтобы он немедленно, прямо сию секунду продолжил двигаться во мне, словно выстрел на старте.

— Принято. Сегодня же договорюсь, — и Арсений срывается и буквально выбивает наш общий оргазм мощными ударами бедер.

Миллион лет спустя мы лежим, медленно возвращаясь из собственного чувственного космоса. Ни при каких обстоятельствах я не смогу двинуть ни единой частью тела. Поэтому абсолютно эгоистично позволяю Арсению позаботиться об устранении всей лишней влаги на моем теле. Вообще-то по мне это справедливо: кто устроил бардак — тот пусть и убирает.

— Кринников, от незащищенного секса дети случаются, — бурчу с закрытыми глазами, когда он укладывается рядом.

— Кстати, своевременное замечание, потому что в моем списке, от которого ты меня вероломно отвлекла, был пункт и о детях, — и он обнимает меня за талию и прижимается всем своим неугомонным телом, и я резко открываю глаза и поднимаю голову.

— Я тебя отвлекла? — возмущаюсь и отталкиваю его нахальную конечность. — На сегодня больше никаких списков, пунктов и доводов!

— Вообще никаких? — поддразнивает он меня и демонстративно облизывается, как наглый котяра. — Даже устных?

— А до этого типа письменные были! Никаких, значит, никаких, Кринников!

— Ладно, я тогда просто скажу, что ты даже вот думать не моги, что тебе удастся провернуть что-то, и близко похожее на сегодняшнюю Лесину авантюру! — И в этот раз я понимаю, что в его словах и тоне нет и малейшего намека на юмор. — Имей в виду, если понадобится, я не постесняюсь и прослушку везде натыкать, и охрану — и тайную, и явную — приставить! Я на опыте Шона теперь ученый!

— Сень, ты не рановато раздухарился? Такое чувство, что мне уже завтра рожать! А ничего, что я даже не беременна? — перевернулась на бок и потянула одеяло, уже остро нуждаясь во сне.

— Ну, допустим, ты этого знать не можешь! — ответил он, опять располагаясь у меня за спиной в позе ложки. — И рано — не поздно.

— Да успокойся, я к такому экстриму точно не готова! — бормочу уже сквозь сон.

— Вот и чудно, — он поцеловал мое плечо и, кажется, совсем унялся и умиротворенно вздохнул. — Спи, Васюнь, у нас завтра новая жизнь начинается.

Я почти совсем отключилась, когда услышала снова свое имя.

— Ну что, Сень? — взмолилась, не согласная открывать глаза ни за какие коврижки.

— А ты, правда, там, на берегу хотела предложить нам пожениться? — прошептал он, наглаживая мое бедро.

— Ну, не то чтобы прямо сразу жениться, — хмыкнула я. — Пришла сказать, что люблю тебя и хочу тебя рядом, сколько бы это не продлилось.

И тут же оказалась снова на спине под Арсением. Че-е-е-ерт, похоже, я имею все шансы умереть от нервного истощения еще до медового месяца. Хотя стоит ли жалеть?