ГЛАВА 38

Арсений

— Шеф, тут мужики доставку обеда заказывают, тебе чего брать? — послышался голос Молотова сквозь разносящиеся по пустому спортзалу звуки частых глухих ударов, которыми я осыпал новую грушу.

— Жрать — свинячье дело! — огрызнулся я.

— А совсем не жрать — вообще не дело! — в тон мне ответил Леха, но я был не склонен к общению.

— Молотов, у тебя дел никаких нет?

— Вообще-то у меня сегодня выходной, — фыркнул он в ответ.

— Ну, так какого хрена в офисе отираешься? — закончив очередную серию ударов, я вытер едкий пот со лба. — Или тоже считаешь своим долгом мне посочувствовать? Или что-то секретное рассказать, типа мужская солидарность и все-такое?

— О-о-о, нет, шеф! Ты на физиономии Романа хорошее предупреждение вывесил для всех доморощенных психологов и доброхотов, — фыркнул Леха. — Я пришел прямо спросить, сколько ты еще будешь торчать круглыми сутками в офисе и отравлять всем жизнь?

— А ничего, что это, мать его, мой офис! — развернувшись, повысил голос я.

— А ничего, что в присутствии начальства толком и не расслабишься? — не обращая внимания на мою агрессию, ухмыльнулся Леха.

— А не хрен на работе расслабляться! В тонусе надо быть! — ткнул я в его сторону рукой в бинтах.

— То-то я и смотрю, ты у нас уже который день и сам в этом самом тонусе, и всех вокруг дрочишь так, что людей уже кондрашка бьет!

— Молотов, свали, а!

— Вот как только ты нормально мне объяснишь, какого происходит и за чьи грехи мы все отдуваемся, так сразу и уйду!

За чьи, за чьи. Да ни за чьи! За дурость мою, гордыню и неумеренные аппетиты все и сразу хапнуть!

— Я ничего объяснять никому не обязан! Свободен! — Сжав зубы до хруста, снова начинаю молотить ни в чем не повинный инвентарь.

— Женат я, а значит, по умолчанию не свободен, шеф. А ты?

А я? Сам себя считаю несвободным, а вот как все на деле обстоит — это и есть сейчас главный гребаный вопрос в моей жизни.

— Молотов, Христом-богом прошу, свали на хер или будешь еще нарядней дружка своего.

— Хм, — Леха со скучающим видом улегся на скамью для пресса, будто она пляжный лежак.

— Уволю ведь, к чертовой матери, уволю! — уже уставая от злости, выдохнул я.

— Ага, — зевнул Молотов. — Для начала можешь рассказать, а потом давай увольняй. Шеф, ну серьезно. Я же не только горячие точки прошел, я, между прочим, женат, и давно, так что мой боевой опыт бесценен, пользуйся!

Секунду я, может, и колебался, но нет. Не о чем рассказывать! Провозглашать во всеуслышание, что я идиот и неудачник, точно не собираюсь. Я поставил за каким-то хреном Ваське условие: или все или ничего, и посмотрите, кто сейчас ни с чем и остался! Что за долбаная несправедливость! Почему, когда женщины ставят ультиматумы нам — это так и надо, а когда мы, то остаемся в дураках и в одиночестве? Разве «добрые, гибкие, уступчивые» это все не женские качества? А мы должны быть надежными, твердыми и решительно идущими к поставленной цели. И вот я уже вторую неделю несгибаемо жду хотя бы краткого смс с одним словом «приходи». И ведь не просто пойду, понесусь, сломя голову, и пофигу на все. Какая, к черту, уже разница, на каких условиях быть рядом, если уже катастрофически невыносимо нужно просто быть? Захотел я, видишь ли, все и сразу, а с какого такого перепугу Васька должна мне была это дать? Потому что я весь из себя распрекрасный решил — ага, ну все, нагулялся, и вот она ты — моя судьба, люби меня и обожай, и кушай без горчицы, жмурясь от счастья! Причем вот прям счаз! Ведь клялся и божился вести себя нормально, делать все правильно, двигаться вперед осторожно. Но нет же, подклинило, когда она предложила скрывать наши отношения, как что-то постыдное, и причем от кого — от самых близких! Обиделся, как девочка, крышу сорвало и понесло по ухабам. На самом деле пожалел я о своей горячности еще до того, как в тот день до квартиры добрался. Метался там, как в клетке, только и мечтая поехать обратно и, наплевав на все, забраться в ее комнату через общий балкон и голышом проскользнуть под одеяло. Прижаться на узкой постели со спины, если уже крепко спит. Или навалиться, распластывая, и целовать остервенело, пока не закончится воздух у обоих и возражения у Васьки. И сказать, что согласен на все. И тихим быть, и по углам зажиматься, и любовью заниматься на бегу и втайне, и рот на замке держать, сколько скажет. Только бы наедине позволяла быть собой. А я уж отвел бы душу. Вцеловал, власкал, втрахал бы в нее рано или поздно понимание, что нам друг без друга уже никак.

Ага, и каким же мудаком и дебилом я буду выглядеть после этих моих пафосных «приходи и бери целиком»? Правильно, тем самым, который ни черта не знает, чего на самом деле хочет, непоследователен в своих действиях и решениях и меняет их, как ему сейчас вздумается. Прямо самое то, чтобы внушить Ваське хоть каплю уверенности в моей серьезности и способности быть мужчиной, которому она может верить отныне и навсегда. И я, как принято говорить о крутых парнях, сцепил зубы и принялся ждать. Мне так казалось, что я тот еще стоик. Но, похоже, уже весь коллектив считал меня жесточайшим тираном с признаками хронического мужицкого ПМСа.

Если честно, мое терпение сегодня уже на исходе. Вечером уезжать в командировку, и я намерен поговорить с ней. Нет, больше никаких там: давай, выбирай и все! Просто увидеть, сказать привет, утолить жажду хоть глазами. Предложить пойти куда-то поесть или просто погулять по пляжу. У нас ведь все вечно через одно место, не по-людски! Может, потому и наперекосяк все? Вот не захотела она перед родителями открываться, а как винить ее за это? Да, мы в 21-м веке живем, но вот так явиться и сказать «О, привет, родные! Знаете, мы тут спим вместе уже какое-то время. А конфеты-кино-букеты решили опустить за ненадобностью, ибо люди занятые и как-то не до романтики. Сразу в койку!»

Оставив Молотова в зале, я ушел к себе, принял душ и переоделся. Итак, будем надеяться, что эти дни моего капризного выжидания Васькиного первого шага не испортили все уже безвозвратно, и мне сегодня обломится уговорить ее сходить на самое настоящее первое свидание после моего возвращения. По всем правилам, с цветами, обедом и даже без поцелуев, ибо на первом же ни-ни, такие там правила у девушек? Ну, ладно, насчет полного отсутствия поцелуев я, наверное, загнул, но там как пойдет. Но точно никакого секса.

— А ты сегодня только вздумай голову поднять! — рыкнул я члену, поправляя этого неугомонного, выходя из машины перед домом. — Будешь дергаться, я бромчик глушить начну!

Но дома ждал меня облом. Василиса уехала куда-то, предупредив, что ее не будет до вечера. Подарив цветы Марине и часок поболтав с ней и отцом, я засобирался домой. Не хочу я все эти разговоры вести по телефону или приглашать ее на наше первое свидание смс-кой! И вообще, вот что я напишу? «Ты тут ни в кого не влюбляйся, пока меня не будет, я вернусь и начну все делать нормально?» Тупость ведь! Ладно, разберусь со всем по возвращению. И вот тогда уже все будет. И свидания, и слова все скажу нужные, и ходить за ручки будем, ни от кого не прячась.

Спустя десять дней я въехал в город усталый, потный, с закипающей от жары головой. По условиям клиента нельзя было пользоваться связью и интернетом весь период, пока мы на него работали. Боялся каких-то там волн, еще бы шлем из фольги на башку напялил. И требовал он постоянного присутствия не просто команды охранников рядом со своей персоной, а и моего, как ответственного за все лица. Ну, бывают всякие закидоны у богатых людей, что уж тут поделаешь. Бизнес есть бизнес. Мой сотовый, давно сдохший, так и пролежал все это время в бардачке. На середине дороге кондюк в машине просто взял и отрубился, а жара стояла такая, что никакие открытые окна особо не спасали. Я устал за эти дни от круглосуточного нытья и придирок клиента, от того, что ни черта не мог уснуть, даже когда появлялась возможность. Я уже сто раз пожалел, что поехал на машине, а не на микроавтобусе, как все. Черт с ним, потом бы тачку забрали. Просто за эти дни мне не удалось, наверное, и часа провести в одиночестве, и я уже просто невыносимо в этом нуждался. На узком участке перед городом опять какой-то торопыга устроил аварию, и я встрял в огромную пробку, которая едва двигалась, а при такой температуре на улице… хоть вешайся! Вот оно вам, так любимое северянами наше южное лето! Еще июль не наступил, а уже пекло как в аду, только и бонусов от этой жары, что море уже — почти парное молоко. На голову будто обруч железный надели, и он становился все меньше с каждой минутой. Въехав, наконец, в город, я прямиком рванул в офис, потому что он был аж на целых пятнадцать минут пути ближе, чем квартира.

Взъерошенный и злой я ввалился в собственный кабинет, в котором заботящаяся о счетах за электричество уборщица вечно норовила по утрам отключить сплит и открыть окна для проветривания. Стоявшие в комнате жара и влажность давили на мозги так, что хотелось снять кожу в попытке хоть немного избавиться от этого преследующего ощущения липкости и нехватки воздуха. Хорошо, что я еще на этапе строительства предусмотрительно обзавелся в офисе собственной туалетной комнатой с душем. Поэтому, врубив кондюк на шестнадцать градусов и максимальную скорость обдува, я, срывая с себя на ходу пропотевшую одежду, поплелся устраивать себе контрастный душ. Может, взбодрюсь, приду в себя. Хотя мне бы лучше не взбадриваться, а наоборот — расслабиться, а то сейчас снова выйду к народу, а они от меня по всем щелям тикать бросятся. Блин, за время собственноручно устроенной себе опалы я уже столько раз срывался на них, что было реально стыдно перед сослуживцами. В конце августа, как температура спадет, обязательно договорюсь с Шоном насчет аренды их корпоративной базы и вывезу свой народ на длинные выходные, пусть расслабятся, отойдут от начальственного рыка и постоянных раздолбонов. Вот только как самому успокоиться? В своей квартире я жить не могу — стены давят так, что хочется их сломать, в офисе жить продолжать — ребятам уже в глаза неловко смотреть. А дома у родителей не смогу находиться, то есть, находиться — не вопрос, а вот оставаться при этом в адеквате… Сомнительно. Особенно теперь. Если еще ДО того как, в самые первые дни ее приезда эта, мать его, заноза, преследовала меня во всем — в звуках за стенкой, в тихом шепоте телефонных разговоров, периодически доносившемся до меня через открытые окна, в ярких пятнах ее одежды и белья, сушившихся в прачечной. Я, млин, смотреть не мог на эти крохотные кружевные безобразия, притягивающие взгляд каждый раз, когда спускался с корзиной к стиральной машинке. Я даже как-то поймал себя на том, что уже тяну руку, чтобы прикоснуться к ней хоть так, опосредованно, через шелковый кусочек ткани, который через несколько минут прильнет к ее коже — еще более нежной и гладкой, чем труд сотен безмозглых гусениц. Да твою ж дивизию, я превращался в слюнявого идиота, дрочащего на украденный фетиш! Да, да! Знал бы кто, что я так и не сменил в офисе постельное белье, пропитанное запахом нашего секса, ее волос, ее тела, и спал теперь только на нем, как, мать его, сопливый пацан, вдыхая до боли в ребрах. С этим надо что-то делать. Ведь так не может продолжаться? Слава Богу, Марина выкарабкалась и уже дома. Отец трепетно ухаживает за ней. А я, получается, сколько уже околачиваюсь в офисе? Вторую неделю? Или третью? Да какая, нах, разница. Вечность уже. Вечность без моей Васьки, без ее взглядов, улыбок, смеха, тихих стонов, рваных вздохов… Стоя-а-а-ть, а вот тебе ледяной водички… И ладно мужики, побухтят-побухтят, но стерпят. А вот немногочисленные девицы в конторе… Это да, проблемка может вырисоваться. Светка секретарша уже косится вовсю и перешептывается с грымзами из отдела кадров. "Разгоню на хрен", — злобный рык заклокотал в груди. "Вот только пускай попробуют…"

Что должны попробовать грымзы-кадровички, додумать я не успел. Мобильный завопил "Radioactive" дурным голосом Рыж. При всех своих достоинствах "сестренка" не то чтобы не умела петь, она даже намека на голос не имела, но радостно вклинивалась со своими воплями подпевать любимым группам, звучащим из ближайших динамиков. Чем заслужила подпольную кличку Баньши, на которую, услышав пару раз из уст любимого, обижалась до слез — искренних, детских, прозрачных, крупных слез. В один из таких моментов я, желая спасти ситуацию, попросил ее напеть что-нибудь на мой телефон, чтобы, типа, мог в одиночестве наслаждаться ее ангельскими песнопениями вдали от необразованной черни, неспособной оценить бархатистые переливы ее грудного контральто. Слава Богу, звонила она мне нечасто, скажем так — супер редко. Что, с одной стороны, не могло не радовать с точки зрения сохранности рассудка человека с тонким слухом, а с другой стороны, вот именно сейчас моментально включило иррациональный тревожный звоночек — противный такой, свербящий аж до зубной боли.

— Привет, Седенький, — как-то слишком бодро завопила Рыж. — Как твои дела?

— Э-э-э, да как бэ… А твои как дела?

— Пока не родила. Но уже вот-вот. Причем прям совсем вот-вот, воды отходят и раскрытие уже шесть сантиметров, вон даже пробочка уже вышла, — бодрый голос вдруг дрогнул и сменил тональность на торопливо просящую. — Седенький, солнышко, ты же не бросишь меня в терновый куст, да? Не спалишь меня Шончику, а? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Седенький, ты мне нужен как мужчина, в смысле, не как совсем прям мужчина, но мне очень нужны твои мужские сильные руки. И ноги. И спина, А-а-ань, спина же тоже нужна?

— Стоп, — я яростно потер переносицу свободной рукой. — Рядом адекватный кто-то есть?

В трубке послышалось обиженное сопение, и Рыж кому-то передала мобильник, сопровождая передачу едкими комментариями, типа: "У-у-у-у, если даже лучшие представители такие сексисты-шовинисты, то что говорить об остальных. Это Арсений, на, говори."

— Арсений, здравствуй, это Анна, акушерка. Леська рожает уже. Как-то наш Егорушка решил, что врачи ему сроки не те и не туда поставили. До Краснодара она не доедет по-любому, а в нашем роддоме рожать не хочет. Сказала, только ты помочь можешь.

— Э-э-э… что-то я туплю. У меня, вроде как, вертолета нет. А где Митя?

— Да они все сегодня еще с утра в Благу уехали с ночевкой, там дует, говорят, хорошо сегодня и завтра с раннего утра. Вот они и рванули толпой. Пока недоступны, да и не даст ей Дима родить самостоятельно, в роддом отвезет.

— Так и пускай везет. Это его обязанность мужа и отца.

Анна по-доброму рассмеялась в трубку:

— Если бы ты знал, сколько мы тут молились, чтобы нашего мужа и отца Боженька отправил на время родов куда подальше, ты бы проникся ситуацией.

Я глубоко вздохнул:

— Ладно, принято. Что от меня надо?

— Нам нужны ключи от твоего кафе, которое на берегу моря, и от шлагбаума к нему. И чтобы ты нас туда привез и надул нам бассейн. Организовал нам все. Иногда, знаешь ли, в этом деле нужна и мужская помощь.

— Я понял. Вы где вообще?

— Мы с Леськой дома у них, только полчаса как с водопадов вернулись — расхаживались, расхаживались и дорасхаживались. Вон уже воды подкапывают, и раскрытие полным…

— К черту эти ваши подробности. Буду через пятнадцать минут.

Схватив со стола ключи от служебной машины и рявкнув, вылетая из кабинета, Свете, чтобы ни с кем, кроме отца и Марины, не соединяла, я выскочил из офиса. Взвизгнув шинами, сорвался со служебной стоянки, перепугав ребят на выезде и чуть не задев слишком медленно открывающиеся автоматические ворота. Казалось бы, какое отношение я ко всему этому имею? Но вот прямо сейчас я вспомнил слова Шона о неадекватности мужчины в такой момент и даже усмехнулся — прав был приятель. Если ты просто мужик, а не врач акушер-гинеколог, это навсегда останется для тебя священнодейством, чудом, магией, не поддающейся рациональному объяснению. Вот как, мать их, эта рыжая бестия и ее подружайка могут быть уверены в том, что все будет в порядке? Да еще и меня в неприятности втравливают. То, что Шон просто оторвет мне башку, не сказав худого слова, я уже знал. Вот просто знал и все. Потому что на его месте поступил бы точно так — молча оторвал бы голову ублюдку, посмевшему подвергнуть опасности жизнь его любимой. Ладно, будем решать все проблемы по мере их поступления.

— Седенький, посмотри, какой я клевый бассейн купила! Тут втроем поместиться можно, — завопила Рыж из дальней комнаты, как только я зашел в дверь. — Слушай, а у тебя в «Гроте» полы, забыла че-то, ровные? Мне подстилки под бассейн брать?

Помявшись, я все-таки решился попробовать поговорить с «упертой свининой», как однажды назвал супругу Митя:

— Рыж, может…

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, не-е-е-ет — пропело, вываливаясь мне навстречу, рыжее, встрепанное, сильно беременное чудище, погребенное под ворохом разноцветных покрывал и подстилок. — Не пытайся меня отговорить. Я Настену свекровушке с ночевкой отправила, от мамы с папой отбрехалась, мужу ветер колданула и зарядку на телефон из его сумки вытащила. И тебя, серенький, седенький волк, слушать не стану. Егорка хочет рождаться в воду. И мы сделаем это! И ты нам не только не помешаешь, но еще и поможешь. Так, держи вот это, забирай бассейн, вот еще полотенца тащи. И это, у тебя кран с теплой водой где, в подсобке? А сколько там метров до площадки, где столики стоят? Надо же будет, наверное, шланг какой-никакой купить, чтобы воду набирать и периодически освежать, да? Купим по дороге? Ой, а у тебя там свечки есть? Ну, такие, ароматические? Стой, стой, я сейчас достану.

Казалось, что у меня звенит в ушах, рябит в глазах, и вокруг головы порхает пара десятков беременных Рыжиков, каждая из которых что-то дает, что-то спрашивает, куда-то посылает, о чем-то просит и…

— Ой, ой-ей-ей-ей, Аню-у-ута-а-а!

— Бегу, моя хорошая. Вот так, обопрись на спинку кресла, а я тебе поясницу помассирую. Пой, пой давай. Ааа-ооо-ммм. Вот так, давай вместе. Ааа-ооо-ммм.

— Дурдом, мать вашу, — вконец очумевший и дезориентированный, я покорно поволок в машину сваленный на меня скарб.

Дорога до «Грота» запомнилась плохо, казалось, что в зеркало заднего вида я смотрел больше, чем на дорогу. Но Рыж сидела, как ни в чем не бывало, и болтала с Аней о какой-то ереси, как выразился Шон пару месяцев назад. Я практически не вслушивался, так, выхватывал отдельные фразы и словечки. Но и этого хватило, чтобы поклясться себе, что свою будущую жену я на первом же месяце беременности увезу в какой-нибудь супер охраняемый санаторий строгого режима и под страхом расстрела не подпущу к ней этих полоумных дурынд. Это, конечно, их дети и их дело, но заставлять ребенка ползать в десять дней? Крутить их над головой в какой-то динамической гимнастике? Обливать холодной водой и заставлять нырять с рождения? Да чтоб я сдох, если позволю вытворять это со своим сыном, или, того паче, дочкой. Мой сын (или дочка, неважно) будет спать в нарядной кроватке, застеленной белоснежным бельем, и, проснувшись, будет улыбаться мне, своему отцу и лупать огромными зелеными глазенками, такими же, как у Ва..

— Куда прешь, козззел! — рявкнул я на переходившего дорогу мужика. Тот вздрогнул от этого рыка, оглянулся на знак пешеходного перехода, приподнял для верности ноги, чтобы убедиться, что идет он строго по зебре, и покрутил пальцем у виска.

«Блин, напиться, что ли? — подумалось со злостью и одновременно тоской. — Хотя нет, если я напьюсь, то точно поймаю ее и… Как минимум не выпущу в этот раз из кровати, пока не заделаю ей ребенка. Чтобы уж иметь конкретный крючок для этой ледышки — не сделает же она аборт, в самом деле? И не будет иметь права отказать мне в свиданиях, как отцу ребенка. А уж я подключу все мыслимые и немыслимые связи, чтобы добиться максимально возможной опеки над малышом».

— Седенький, ты в порядке? — с тревогой спросила Рыж, потянувшись к плечу с заднего сидения.

— Нет! Вашу мать! В каком порядке я могу быть, если я везу рожающую девицу не в роддом, а хер знает куда, — я вдруг взбеленился, яростно давя на кнопку шлагбаума и выворачивая руль.

— Седенький, миленький, ну что ты, в самом деле. Все хорошо будет. Я тебе обещаю, клянусь даже, я не подведу ни тебя, ни Анюту. Мы с Егоркой не подведем, — неожиданно спокойно и серьезно сказала Рыж. Она положила руку мне на плечо и слегка погладила по шее, вызывая непроизвольно поползшие мурашки. — Ты только тоже успокойся и, пожалуйста, просто думай только о хорошем. Это ведь вторые роды, УЗИ я делала дважды, я совершенно здорова, ребеночек лежит правильно, поверь нам, противопоказаний нет. Я же не настолько полоумная, и я не враг ни своему ребенку, ни себе, ни всей своей семье. Я просто точно знаю, что все будет как надо. Кому, как не мне, знать? Арс, пожалуйста.

Я поднял глаза и встретился с ее взглядом в зеркале заднего вида, отражавшем молодую, одухотворенную женщину — прекрасную в своем материнстве и уверенную в том, что говорит.

— Рыж, ты же понимаешь, что если что-нибудь… — хрипло начал было я.

— Тс-с-с-с, ничего не говори. Я тебя хоть раз обманула? Хоть когда-нибудь подвела? Хоть на сколько-нибудь схитрила? Вот видишь, правильно качаешь головой. Ты сам все время говоришь — каждый должен заниматься своим делом. Так вот, рожать — мое, женское дело, отшлифованное Природой на миллиардах меня. А твое, мужское дело — обеспечить мне для этого все условия. Вот увидишь, если, вернее, когда мы с Митей будем рожать третьего, он все это будет делать сам, а тебя пригласим почетным гостем. А сейчас он пока в голове своей этого сложить не может, и боится он, веришь, больше тебя. И страхом своим мог нарушить естественный ход событий. Поэтому-то Егорка и решил родиться на месяц почти раньше, но без паникующего рядом папашки, тогда и так, как надо ему, Егорке. А не так, как хотел бы это организовать его отец. Знаешь, как у меня сегодня день начался? Димка уехал часов в шесть, а в восемь утра я проснулась от того, что меня кто-то по плечу гладит. Я даже испугаться не успела, а потом глаза открываю — а у меня рядом с кроватью шарик воздушный висит, один из тех, что Настюхе на день рождения две недели назад подарили. Желтенький такой, с тортиком и свечками. И с надписью: «С Днем Рождения!» Но даже не в этом самый цимус, Седенький. Этот шарик, типа, сквозняками все утро за мной по квартире носило. Я в гардеробную — он за мной, я на кухню — он тут как тут. А потом Анюта позвонила, что на водопады ехать пора. И вот мы заходим с ней в Гипермаркет, чтобы водичку и печеньку с собой купить, а там распродажа надувных бассейнов — огромный бассейн за смешные деньги. А пока мы были в Гипере, Анюта позвонила знакомой, которая в горбольнице работает, а та ей и пожаловалась, что устала, как собака, потому что в родильном отделении вчера ремонт начался, и они всех рожениц перетаскивали на другие этажи. А потом мне Митя с каталки звонил, сказал, что краснодарцы ехали в Благу часов семь — пробки из-за зерновозов нереальные, еще радовался, что основной поток схлынет к тому моменту, как он собирается меня туда в роддом везти. А мы здорово полазили по водопадам, помолились, и тут… — она замолчала, а потом как-то странно улыбнулась и уже шепотом закончила: — Я услышала, как меня позвал Егорка. Прям вот услышала и все тут. И Ане сказала. И она тут же поволокла меня вниз, к трассе. И мы приехали домой, она посмотрела меня, и начали отходить воды — совсем немного, пузырь еще не прорвался. И я позвонила тебе. Потому что я тебе доверяю. Потому что из всех окружающих меня мужчин кроме своего мужа я доверяю только тебе. А ты доверься мне. Лады?

— Ребята, вылазьте уже и открывайте мне ваш склеп, чи шо у вас там. Мне же еще кучу всего подготовить надо, а вы там лясы точите, — прервал наш контакт через зеркало громкий голос Анны, стоявшей возле навеса с кучей баулов и сумок в руках.

— Арсений, кстати, у вас там удобства есть?

— Это вы вовремя спрашиваете, — все еще хмуро, но уже без психоза в голосе и взгляде ответил я. — Есть, конечно. И очень даже приличные по меркам общественных заведений. Я же только для своих все оборудовал.

— Вот и замечательно. Тогда ты займись пока, пожалуйста, бассейном. Его надо поставить на ровное место, желательно под дно подложить что-то мягкое и теплое, и воду набирай погорячее — Леська будет много времени в море проводить, ей надо будет иногда заходить и греться. А я пошла кружку Эсмарха готовить.

— Черт возьми, избавь меня от этих медицинских деталей, если хочешь получить в моем лице адекватного помощника, — опять огрызнулся я.

— Все, все, иди уже, нежный наш, — хохотнула акушерка и нырнула в глубины одного из баулов.

На мое счастье, в одной из оборудованных почти как крохотный гостиничный номер подсобок, у меня была кое-какая запасная одежда. Так что я благополучно сменил офисный строгий костюм на шорты и растянутую майку и пошел выполнять указания временных командиров. К тому времени как я надул насосом бассейн, оказавшийся, и правду, здоровенным, и набрал в него горячей, парящей воды, Рыж уже плескалась на мелководье, поддерживаемая Анной, отдававшей команды зычным голосом, раздававшемся далеко над водой:

— Перевернись, ныряй, задержи дыхание. Давай, давай, не халявить. Сама знаешь, кому сейчас труднее, чем тебе. Ты сейчас в первую очередь о Егорке думай, а уж потом о себе.

— Ой-ёй-ёй, А-а-ань, петь пора.

— Значит, будем петь. Давай, моя хорошая. Ааа-ооо-ммм.

Слушая мантры в исполнении Рыж и Анны, я в определенный момент как-то вдруг расслабился и даже взвеселился, почувствовав себя героем картины Сальвадора Дали как минимум. Не, ну а че, это же сюр полный — сижу я в собственном кафе, обеспечиваю комфорт жене друга, рожающей, на минуточку, без мужа, без врачей, без капельниц, и, что самое интересное, без тех душераздирающих криков, которые так любят включать в слезливые мелодрамки про «совет да любовь». Эта… ненормальная вот-вот дважды мамашка, в тонкой хлопковой рубашенции по колено, плещется в море, фыркая и плюхаясь, как большой тюлень, с такой же грациозностью переползает временами из моря в теплый бассейн погреться и посмотреть телевизор, где я по ее просьбе нашел музыкальный канал, и с явным удовольствием переключается с мантр и горланит любимых Muse и Imagine Dragons. А то заставляет меня включать какие-то дурацкие фильмы про дурацкие кораллы, попивая из высокого стакана…

— Эй, Рыж, а что это, скажи на милость, ты хлещешь?

— А мне Аня глоточек разрешила.

— Что разрешила?

— Шампанское.

— Что?!

— Ну, Сеня, не будь занудой! Я ма-а-ахонький глоточек — смотри, только на языке покатать.

— Я. Сейчас. Звоню. Шону.

— Арсений, давай ты нам еще костерок разведешь поблизости. Чтобы у нас уже тут все четыре стихии для полного комплекта были. А то уже и вечер не за горами, нам огонь не помешает после захода солнца. А потом можно и помощницу нашу сюда вызванивать. Схватки уже частые. Через пару часов точно потуги начнутся, рожать начнем, — встряла в зарождающуюся бурю Анна.

— Я чего-то не понимаю, а чем это вы занимались все это время?

— То схватки были — матка сокращалась…

— Я, кажется, уже два раза просил, — снова засипел я, не желая вдаваться в эти леденящие мою мужскую душу медицинские подробности.

— Тю на тебя — то объясни, то замолчи, — рассердилась на меня акушерка. — Схватки — подготовка к родам, пОтуги — сами роды, когда ребенок проходит по родовым путям. А это и есть самое сложное. Так что давай — разводи костер, нам уже огонь нужен будет, а я пока девочке нашей звякну, надо ее попросить по дороге в аптеку заскочить.

Я вытащил из кладовки под навесом двухсотлитровую бочку, приспособленную мною когда-то именно для таких развлечений — больших костров на пляже, не оставлявших после себя пепелища и расколотого от жара камня. Установил ее туда, где показали эти чертовки, натаскал плавника, сбрызнул жидкостью для розжига и, дождавшись, пока пламя полыхнет столбом, решил уточнить:

— Так что за девочка? Она хоть знает, куда и как добираться? Может, смотаться за ней?

— Да не, она сама сюда прискачет. Местная же, все тропки знает, — махнула рукой женщина, спеша на зов с трудом ворочающейся у кромки воды Леси.

Рыж встала, поддерживая облепленный цветастой сорочкой большой живот со смешно оттопырившимся пупком, и, тяжело опираясь на руку акушерки, подползла к разведенному огню.

— Ох, как же хорошо. Как же божественно, нереально, фантастически хорошо-о-о, — с тихим стоном выдохнула моя сумасшедшая приятельница, протягивая слегка дрожащие руки к огню.

— Лесенька, у тебя руки трясутся. Это нормально?

— Сенечка, я, честно, не знаю, нормально ли то, что прямо сейчас у меня дрожат руки, но ты, главное, не бойся ничего. У нас все идет по плану. Сейчас наша рыбка золотая прискачет, надеюсь, она купальник не забыла. Я немного согреюсь, передо… — не договорив слово до конца, Леся ойкнула и схватилась за меня, неожиданно навалившись всем весом.

— Аня-а-а, Аня-а-а, тут Лесе плохо, бегом сюда, — завопил я, чувствуя, что дрожь женских тонких рук передалась не только моим конечностям, но и мозг, похоже, мелко трясется, неуклонно превращаясь в желе, ага, в эдакий серо-розовый неаппетитный и несоображающий пудинг.

Быстро подошедшая акушерка, взглянув на Лесю, тихо фыркнула и сунула мне под нос ватку с нашатырем.

— Хуже всех тут тебе, лыцарь ты наш. На, нюхни и помоги девушке залезть в теплый бассейн, она просто подмерзла, ей надо погреться. Лесь, ну че ты человека до памороков доводишь? Ну, бессовестная, — пожурила Аня смутившуюся Лесю.

— Да я просто ногу неловко поставила. Сень, ну я же просила тебя — без паники. Все идет по плану. О! А вот и помощница наша прискакала. Васюнечка, иди к нам скорее. У нас тут так весело! — гаркнула мне прямо в ухо Леся.

Медленно обернувшись, я уткнулся взглядом в Василису — раскрасневшаяся от жары, растрепавшаяся, очевидно, от бега, она стояла совсем рядом со мной, и легкий ветерок доносил до моих жадно раздувающихся ноздрей ее тонкий, умопомрачительный, ни с чем не сравнимый аромат. Если бы не необходимость крепко держать подругу, я бы, наверняка, прямо сейчас взвалил бы Васю себе на плечо, как пещерный человек, утащил бы в темный закуток, благо, он совсем рядом и закрывается изнутри, и не выпускал бы до тех пор, пока не закончатся годовые запасы, лежащие в кладовке, и не настанет пора звонить той же Ане, к примеру.

Периферийным зрением я видел, что у акушерки шевелятся губы, чувствовал легкую вибрацию от Лесиного смеха, наверное, да, скорее всего она смеется, чего ей плакать-то? Но видел я только свою занозу. Как на огромном экране старого компьютера при включении — появлялась сперва яркая точка, а поле вокруг нее — темное. Но эта светящаяся искорка вдруг стала смещаться, а меня что-то крепко держало, не позволяя двинуться вслед за ней, за моей Полярной путеводной звездой…

— Сеня-а-а, брате-е-ец, ау-у-у. Не, ты посмотри, как завис, — со смешком протянула Рыж. — А-та-мри! — И чуть тише, только мне на ухо: — Налюбуешься еще, никуда она уже не денется, рыбка твоя золотая. Я знаю, я видела, — заговорщически прошептала подруга. — Дотащи меня до бассейна, и я тебя отпущу.

День клонился к закату, девицы заманили мою Васю в воду, и я все смотрел и не мог налюбоваться на изгибы выцелованного солнцем грациозного тела моей, как назвала Рыж, золотой рыбки. Вот уж, действительно, исполняющая желания. А у меня оно одно всего — она сама в моих руках, и больше мне ничего не надо.

В какой-то момент я заметил, что ритм перебежек из бассейна в море через бочку с костерком, который я не забывал периодически подкармливать, изменился, и, разумеется, встревожился, услышав охи и ахи, раздавшиеся от бассейна.

В этот раз Лесю отвели к морю сами девы, поддерживая ее с обеих сторон. Конечно же, я не смог усидеть на одном месте и рванул к группе моих сегодняшних мучительниц-садисток.

— Ань, бассейн уже убирать? — тихо спросила Вася, стоя у самой кромки прибоя. Расширенными глазами она смотрела на бледное даже в лучах закатного красного солнца, покрытое капельками то ли пота, то ли морской воды лицо Рыж, временами невольно останавливая взгляд на ее большом, шевелящемся животе и стараясь не пересечься глазами со мной.

— Лисонька, ты давай, беги расстилать постель. И обязательно приготовь большую медицинскую клеенку на краю — мне еще Леську обработать надо будет как следует. И сделай ей обязательно горячий чаек — сладкий, но не очень крепкий. Она сейчас мерзнуть будет, как цуцик вшивый. Печенье можно овсяное. Ей силы еще понадобятся.

— Ага, а с бассейном что? Там же уже вода грязная.

— Это мы потом уберем. Ты нам позови Арсения, он нам нужен сейчас будет. О, ты здесь, Сень. Давай залазь к нам. Пришла и твоя очередь. Лисик, как постелешь, тоже приходи. Ты такое чудо когда в следующий раз увидишь?

— А-а-аня, — простонала Рыж, хватая акушерку за руку до побелевших костяшек.

— Тужься, милая. Только не лицом дуйся, дыши паровозиком. Помнишь, как я тебя учила?

— У… меня… щаз… попа… порвется, — тонко всхлипывая, пожаловалась Рыж.

— Подержим мы твою попу, не боись. Вот. Так вот лучше?

— Да-а-а, — с облегчением выдохнула та.

Вася поспешила в каморку, чтобы успеть выполнить все поручения акушерки. А я, зайдя на мелководье, выслушал на удивление краткие и четкие инструкции Анны, перемежаемые громкими вдохами-выдохами «матери-тюленихи», как успела себя обозвать Рыж. Моя задача была — стоять крепко, как скала, держать нежно, как будто в руках у меня тончайший хрустальный бокал, лучше закрыть глаза, ежели я такой пугливый, и молча молиться — чисто для собственного успокоения.

— Лисик, беги сюда, рожаем! — услышал я Анин крик, когда уже сам решился, наконец, открыть глаза. Примчавшись к морю, Вася на мгновение застыла, узрев открывшуюся ей картину: Рыж облокачивалась спиной на меня, стоящего в воде по пояс, ее большой живот ходил ходуном и ворочался, навевая воспоминания о тех ужастиках, что так модны были с десяток лет назад. Улыбающаяся Анна, кинув мимолетный взгляд, крикнула ей:

— Васюнь, раздевайся и заходи к нам в воду. У нас уже головка пошла. Сейчас мы тебе его в руки вручим, подержишь, пока послед выйдет.

В каком-то странном оцепенении я следил за тем, как Вася вошла в воду, мысленно удивляясь, как при этом четко и ярко я воспринимаю то, чего только что практически не замечал: и теплый ветерок, доносящий до нас рваные облачка легкого дымка от бочки, и блики закатного, уже почти севшего в воду солнца на гладкой воде, и размеренное дыхание моря: волна — вдо-о-ох, откат — вы-ы-ыдох, напомнившее мне громко дышавших в воде дельфинов, которые как-то сопровождали наш переход на досках от Утриша до Суджукской косы. То же самое ощущение первобытной древней силы, принявшей нас всех в свои объятия, снова накатило, заставив горло сжаться от ощущения восторга, изумления и преклонения перед этой мощью. Я держал цепляющуюся за меня Рыж и прислушивался к акушерке, совершающей непонятные манипуляции в воде, готовясь выполнять ее новые указания.

— Вот он, наш лялик, смотрите, какой славный, в рубашечке родился, — Аня приподняла над водой крохотное тельце, как будто густо обмазанное жирной сметаной.

— И что, его теперь шлепнуть надо, чтобы закричал? — пересохшими губами задал я вдруг чисто мужской вопрос.

— От вы, мужики, все-таки дурные. Человек только в нашем мире появился, а вы сразу в драку? Что он про нас подумает? Дикари какие-то. Поцелуем надо приветствовать нового человечище. Вот так.

Она поднесла манюню ко рту и со смачным чмокающим звуком облизала сморщенное личико, покрытое родовой смазкой, тут же сплюнув в сторону. Маленький комочек в ее больших добрых руках заворчал и хрюкнул.

— Девки, вы же меня угробите, — пропыхтел не успевший зажмуриться я.

— Держись, казак, совсем уже немного тебе потерпать осталось. Милая, давай-ка еще немного, тут уже полегче, послед, он маленький, его проще вытолкнуть. А то и ты замерзнешь, и лялю заморозим. Васюня, придержи малыша рядом с титей. Лесь, ты тоже его поддерживай, отпусти уже Сеню, он тебя крепко держит, молодец.

— А почему нельзя сейчас пуповину перерезать? В роддоме разве не так делают? — спросила Вася, подойдя вплотную к нам, чтобы поддерживать шумно нюхающего облепленную тонкой сорочкой материнскую грудь Егорку, в которую он уткнулся пуговичным носопыркой.

— Ну, во-первых, пускай из пуповины вся полезная кровь масяне достанется. Во-вторых, пуповину должен отец перерезать.

— Так он же самое раннее через пару-тройку часов приедет.

— Вот, значит, как приедет, так и перережет.

— А это не вредно?

— Кому? Мите? — хохотнула акушерка.

— Ну, А-а-ань, малышу не вредно столько времени с неперерезанной пуповиной?

— Рыж, еще разочек, сейчас я тебе помогу, подтяну слегонца. Оп-па! Вот он, красавчик. Так. Арсений, тащи Леську на кровать. Только, Лесь, слышь, ты, прежде чем ложиться, сними все мокрое и закутайся, там тебе халат приготовили сухой, теплый. Вась, халатик достала?

— Все там, на кровати лежит, и носки теплые тоже, и полотенца.

— Отлично. Так, дорогие товарищи помощники акушера, мы несем Егорку обрабатывать там же на кровати. Вася, по дороге захвати какую-нибудь, ну, кастрюльку, что ли — послед туда пока положить. Все! Бегом, а то они замерзнут. Нет, не вредно.

— Что не вредно?

— С пуповиной неперерезанной до утра малышу не вредно. Арсений, ты жив?

— Жив.

— Дотащишь Лесю?

— Уж не сомневайся, — вяло огрызнулся я.

— Вот и ладненько. Щаз папашке звякнем, порядок слегонца наведем, шоб он тут у нас в паморок не грохнулся, и ты за ним поедешь. Пошли в тепло.

Следующий час смазался в моей памяти калейдоскопом звуков, доносившихся из маленькой комнатки, куда я мотался по первому же зову Ани, где всхлипы и чмоки перемежались со счастливым смехом и дурацким пересчетом пальчиков, ароматов моря, нашатыря и крепкого раствора марганцовки, которая, как оказалось, тоже пахнет.

В перерывах между беготней освободил уже ненужный бассейн, сполоснул его и вынес на улицу под навес — просушиться, подкинул дровишек в догорающий костер и заварил всем чай. Наконец все более-менее угомонились.

— Ань, я боюсь, давай утром, а? — тихо поскуливала ощутимо сдувшаяся Рыж.

— Ну, ты что, ты зачем мужа обидеть хочешь?

— Ань, он сейчас такую головомойку всем устроит…

— Вот телефон, звони. А то я сама позвоню.

Дрожащей рукой Леська набрала номер мужа. Через несколько томительных секунд Шон ответил. Последовавшие за этим разговоры я запомнил, наверное, на всю свою жизнь.

— Любимый, привет… Ну как, покатал?.. Хорошо?.. Что вы там делаете?.. А что пьете?.. А уже много выпили?… Ну и отлично. К тому же у тебя и повод есть… Какой-какой. Замечательный такой повод. У нас сын родился… Сын, говорю, родился. У нас… Сейчас… Блин, Мить, не тупи. У нас с тобой… Только что… Как-как. Сам. В море… Ничего не пила, ты что, дурной совсем? Мне Сеня даже второй глоток шампанского не дал выпить… Да, здесь… Да… С нами… Ну, тут Анюта, Русалка, Седой и мы с Егоркой… Да нет же… В каком, на фиг, роддоме. Мы в «Гроте» у Седого рожали вместе… Да сам ты больной и неадекватный… Я тебя все равно люблю, дурацкая твоя бритая башка… На, Сеня, он требует кого-то адекватного… У-у-у, сексисты-шовинисты хреновы…

Следующие пять минут я нечленораздельно мычал в трубку, пока задыхающийся эмоциями Шон орал мне в ухо так, что сидевшим рядом участникам родовспомогательного заговора прекрасно было слышно каждое слово про отрезанные яйца, оторванные бошки и прочие последствия столь неосмотрительного добровольно-принудительного участия в этом антисанитарном, мракобесном, средневековом, сектантском, вопиющем акте, о беспрецедентном нарушении священного права мужа и отца организовать достойные роды для любимой, но совершенно безголовой, бестолковой, безответственной дуры-бабы. Терпевшая какое-то время Анна не выдержала и выхватила у меня мобильный.

— Митяня, я тебя поздравляю! Герой, герой, прям даже и не ожидала. Мало кто из современных мужчин решается на такой подвиг — разрешить жене и ребенку самим родить и родиться. А то все больше трусов нынче, боящихся нести ответственность за такое решение. Прям мы даже в изумлении, как человечество умудрилось выжить и успешно размножиться без стерильных палат и оборудованных родильных домов. А пацан у тебя богатырь родился — ну, не Илья Муромец, но три восемьсот, это вам не фунт изюму. Ты там спать не ложись, мы сейчас Арсения за тобой пришлем. Тебе же еще пуповину перерезать надо. Как-как, вот так. Ты же папа, тебе и ножницы в руки. Или ты доверишь крестному отцу? Как кому — Арсению, конечно. А, не надо? Сам будешь? Ну ладно, мы его тогда отпускам к тебе. Жди.