ГЛАВА 37

Василиса

Закрыв двери, я привалилась к ним спиной, а потом просто сползла вниз. Что это сейчас только что было? То есть все вообще? Вот только что я выходила в эти самые двери вместе с Арсением, таким, как я его (мне так казалось) уже прекрасно знаю. Возбужденным, голодным и желающим получить меня голой, несмотря ни на что и как можно быстрее. Тем самым Арсением, к встрече с которым я морально готовилась все эти дни. То есть, если быть уж совсем откровенной, было два варианта. Арсений — по-прежнему мой тайный любовник и Арсений — теперь уже просто сводный брат и ничего больше. Чем больше проходило времени в разлуке, тем ниже весы в моем сознании клонились в пользу второго варианта. Ко дню маминой выписки, если бы предполагаемые шансы можно было измерить в процентах, то это было бы где-то тридцать на семьдесят. Но как только я встретилась с ним взглядом в палате, и едва он коснулся меня, все 100 из 100 мгновенно сместились на сторону любовника. Он хотел меня. Не нужно было угадывать, читать по глубоко скрытым знакам. Вот оно — на самой поверхности, и у меня все внутри обмирало от того, что мне казалось, только слепой не заметит, как он сдирает с меня одежду глазами и только что не облизывается, как хищник перед близким обедом. И-и-и, черт возьми, мне хотелось быть им поглощенной на самом-самом примитивном уровне. И интерес его настолько явный, бросающийся в глаза, что только тот факт, что дядя Максим и мама были полностью сосредоточены друг на друге, позволило им не заметить этот плотоядный огонек в постоянных взглядах Арсения. И это было бы очень-очень плохо, просто катастрофично. Я могла бы врать себе, что переживаю только за маму, которая однозначно плохо восприняла бы факт нашего будущего разрыва. За то, как буду выглядеть в глазах ее и дяди Максима, когда перейду в разряд многочисленных «бывших» Арсения. Но если честно, как бы я не цеплялась именно за эти доводы, гораздо значимей казалось другое. Ядовитые слова Люси, которые я, вроде бы, отмела, на самом деле пустили корни. Что, если после того, как наша связь окажется достоянием гласности, Арсений уже не сможет оставить меня с той же легкостью, как и других, просто опасаясь, что это внесет разлад в семью? И что тогда? Он станет притворяться, что все нормально, а я будто верю в это? Постоянство это не для него. И что будет со мной, если я однажды, и правда, уловлю от него чужой запах? Ладно, если совсем уж на чистоту, меня пугало, что в случае, если наша связь станет открытой, то и у меня не останется никаких путей для отступления. Это трусость с моей стороны? Ну и пусть, кто сказал, что нужно быть безрассудно отважной, когда на кону твое сердце? Поэтому да, я хотела близости с Арсением, но позволять этому выходить на свет нельзя. Эгоистично желать хранить свои интимные секреты подальше от всех и, тем более, от близких, которым они могут принести боль? Однозначно. И мне казалось, что Арсений как никто поймет и поддержит это мое желание, ведь в его же интересах оставаться официально свободным и открытым. Черта с два это оказалось так! Он взбесился, я это видела по искаженному выражению его лица и яростному блеску глаз. Неожиданно передо мной оказался не тот Арсений Кринников, которого я знала. Потому что тот Арсений совершенно не мог быть тем, кто хотел бы постоянства. Он сказал «Навсегда»! И это напугало меня до невозможности. Не потому, что я этого «навсегда» не хотела, а потому что у меня в душе это слово отозвалось такой сокровенной жаждой и тоской, какой я в себе и не подозревала. Это его «навсегда» рвало мне душу, без всякой жалости прокладывая себе дорогу в самые ее глубины, продиралось к тому месту, где я старательно прятала надежду. Но туда было нельзя, ни за что на свете! Иначе у меня больше не осталось бы ни единого защищенного от Арсения уголка. Как бы внутри все не мечтало стать созвучным этому призраку предлагаемой вечности счастья, я знала, что это неправда. Морок, который испарится, и я обнаружу себя уже летящей со скалы на острые камни. Может, он и не лжет мне, и ему искренне кажется, что он хочет меня на столь долгий срок, но это я буду той, кто обманет себя, если поверю в это.

Лучше уж вот так сейчас просто оборвать все, пока у меня еще есть способность держаться на плаву, а не когда я по глупости ступлю на эту зыбкую поверхность его сиюминутных чувств, а потом окажется, что все это мираж, а под ногами трясина. И вообще, разве, приезжая домой, я планировала оставаться? Нет! О чем тогда вообще речь?

Я поднялась и пошла по лестнице в свою комнату, решив, что все повернулось, может, и не слишком красиво, но, наверное, это был минимальный ущерб из возможных, зайди все между нами дальше. Беру полную ответственность на себя за все, что было. Как и за то, чего не будет. Скорее всего, еще до отъезда я увижу Арсения с другой женщиной и тогда пойму, насколько была права. А пока… пока мне по-настоящему больно, и это чертовски несправедливо! Разве должны караться болью правильные решения?

На следующее утро Арсений не появился, вечером тоже. Он не звонил мне больше и не писал смс. Дядя Максим проводил с мамой каждую минуту и уезжать в офис явно не собирался, а я неожиданно стала себя чувствовать неловко в его присутствии. А что, если охранники рассказали ему, что слышали нас с Арсением той ночью? Конечно, существовала вероятность, что там отличная звукоизоляция, или что никто там не занимается передачей сплетен, но все же… Мои щеки начинали пылать при мысли о том, что Арсений едва не отправился тогда на поиски презерватива, и в тот момент меня это не только не особо беспокоило, но показалось отчасти забавным. Почему, пока он рядом, я будто одурманена и никакие «завтра» или «потом» меня не волнуют и важно только одно — чтобы он был как можно ближе? И тогда, когда я вела себя, как идиотка, ни секунды не задумывающаяся о последствиях, мне было так безумно хорошо, как никогда жизни ни до, ни после, а сейчас, поступая правильно и обдуманно, я просто умираю под невыносимой тяжестью.

Я готовила, иногда убирала, когда дядя Максим оставлял мне такую возможность, гуляла по пляжу, стараясь не забредать в сторону кайтерской кофейни, и думала, думала. Отмахивалась от непонятного чувства вины и горечи раскаяния, но они липли ко мне снова и снова, и чем дальше, тем сильнее. В чем мне раскаиваться? Разве мои доводы не были логичны? Разве поступать разумно это плохо? Разве нежелание причинять ущерб чувствам близких должно ощущаться каким-то насилием над собой? И так заново, и по кругу, и днем, и бессонными ночами.

Маме с каждым днем было все лучше, и если ей и нужна была помощь, то совсем справлялся дядя Максим, и я признавала его право сейчас компенсировать те дни, что они с ней провели в разлуке. Работу я закончила на третий день после приезда. Кирилл уехал на съемки в какой-то богом забытый угол мира, где не было толком связи. Арсений… он словно испарился. Нет, я, конечно, постоянно слышала, как мама или дядя Максим говорят с ним, шутят и делятся новостями, вот только я для него будто перестала существовать. Но с другой стороны, чего я хотела? Разве это не подтверждало на все сто мою теорию о его непостоянстве? Я что, думала, что после того как я оскорбила его гордость, отказавшись поверить в его способность измениться, будет звонить и приезжать как ни в чем не бывало? Будет бегать за мной, упрашивая изменить свое о нем мнение? Нет, только не Арсений Кринников с его принципом: не выгорело с одной — всегда есть десять других! Че-е-ерт, ну почему мне так стыдно за эти мысли о нем? Мне! Будто я нарочно ращу нечто гадкое на уже чистой почве. Мысль о том, что он уже может быть не один, резала на части, лишала сна. Он ведь сказал, что будет ждать! Но разве я собиралась принять его условия? Я и он навсегда? Абсурд! Я даже ни разу сама не позвонила ему и при этом могла проводить часы, пялясь на безмолвный телефон. Кричала одна на пляже: «Какая, к черту, мне разница, ждет он меня или уже вовсю отводит душу с очередной подружкой!» И не могла перестать испытывать лютую ненависть к даже гипотетической женщине, которой он вдруг касается прямо сейчас. Гуляла по городу и, задумавшись, оказывалась то у офиса, то у его квартиры, и, ругаясь так, что прохожие оглядывались, буквально сбегала оттуда. Спустя неделю таких вот метаний я уже чувствовала, что реально рехнусь. С какой-то стати моя собственная советь ополчилась на меня и стала изводить упреками в том, что я ни разу даже сама не набрала его номер, не сделала ни единой попытки ему поверить. Испугалась, видишь ли, того, что он не захотел брать ту часть, что мною предложена, и потребовал все. Но ведь, в конце концов, я знала, с кем имею дело, давая себе позволение нырнуть с головой в стихию по имени Арсений! Надо было тогда думать, а не потом! Все эти потом, если, раньше, сейчас, позже, хорошо, плохо устраивали бесконечный бардак в моей голове и чувствах. Короче, я признала свое поражение в попытке разобраться в самой себе и поняла, что реально двинусь умом, если не случится в ближайшее время какое-то чудо чудесное, и я не обрету хоть каплю ясности и покоя. И без посторонней помощи мне, очевидно, не обойтись. Даже если никакого чуда так и не случится, я хотя бы прекрасно проведу время, уж в этом, набирая Лесю, была просто уверена.

***

Сквозь хохот и визг Настены я услышала шорох открывающейся входной двери Федоровых. Леся тут же подскочила с насиженного местечка на подоконнике и с радостной улыбкой покатилась встречать мужа. Поддерживая сидящую на закорках бандитку, я выдвинулась следом за хозяйкой, успев увидеть, как Рыж, потянувшись на цыпочках, целует Митю, без перехода и перерыва тут же ставя его в известность о наших грандиозных планах на нынешний день:

— Лю-у-уля-а-а, машину я сегодня забираю! И всех детей тоже!

— Ну, понятно, что того, кто в твоей пузене, ты забираешь, с этим даже я поспорить не могу. Пока. — Шон снимал с себя рюкзаки с кайтами и досками, за несколько секунд завалив немаленькую прихожую горами матчасти. — А полицейского забираешь тоже? Она же, вроде как, у бабушки сегодня должна быть. О, Русалочка, привет. Рад тебя видеть.

— Привет, Шон, — я еле удерживала гарцующую на мне Настену.

— Я не полице-е-ейский! Я принце-е-есса! Йии-х-х-ха-а-а-а! А бабушку мы тоже берем с собо-о-ой!

— А мне вообще-то на работу. Как бэ…

— На работу свою дуй на лонгборде! В костюме и на лонге — смотреться будешь отпадно! Девицы твои из канцелярии осыпят в очередной раз комплиманами. А мы едем на Утриш, и нас много — четыре прекрасные девушки плюс один прекрасный юноша-невидимка, — Леся привычным жестом погладила круглый животик, задрапированный складками яркого воздушного шифона.

Дмитрий пристально посмотрел на улыбающуюся жену и задрал левую бровь в ожидании продолжения тирады, которая не замедлила последовать:

— Че ты так бровями своими танцуешь выразительно? Мы нашу Русалку хотим выгулять, она там, оказывается, и не была ни разу. На дельфинчиков посмотрим, себя, красивых таких, покажем. А на выходные там жесть, что творится. Не хочу я по той давке. Лучше сейчас: и сезон толком не начался, и водичка чистая, и дельфины от толп не устали. Ой, там, кстати, в тумбочке деньги закончились. Положи туда еще, а?

Шон поперхнулся и в возмущении уставился в спину смешно покосолапившей в сторону кухни супруги.

— Рыжая, ты не обнаглела? Две недели назад я принес тебе зарплату. Ты ее уже всю спустила?

Моментально развернувшаяся на босых пятках, Рыж грозно уперла руки в бока и, выставив вперед пузико, стала теснить сердито сверкающего глазами мужа к входной двери:

— Так вот именно! Все по трудовому кодексу — две недели назад была зарплата, а сегодня должен быть аванс. Я же не на финтифлюшки какие ее спустила, а на важные и нужные в доме вещи. Вот сам скажи — тебе что, не понравился тот шкафчик в туалете, который так изумительно поместился в нишу над стиралкой?

— Понра…

— А полочки рядом с твоим любимым креслом что, не понравились? Как раз ты туда свои книжки, которые я вечно из-под кровати с твоей стороны выгребаю, и положишь.

— Лю…

— Нет-нет, ты скажи, но только честно, может, тебя не устраивает новая сушилка на балконе, вмонтированная в потолок и экономящая кучу места?

— Так. Стоп, — Шон поднял руки вверх в извечном жесте сдавшегося в споре с беременным ураганом мужчины. — Я все понял и осознал. Без тебя и твоих усилий я бы до сих пор жил в необорудованной пещере.

— И та была бы не твоей, а временно арендованной! — Леся победно фыркнула, тряхнула тяжелой гривой рыжих кудряшек и вернулась на кухню.

А подождавший, пока жена скроется с его глаз, Шон тихо пробухтел:

— А с подпитываемым гормонами инстинктом гнездования бессилен справиться даже Господь Бог.

— Что-что ты там ворчишь?

— Спрашиваю, тебе прям сейчас деньги нужны? — повысил голос Митя, заговорщицки подмигивая мне.

— Ну, если машина заправлена, то не особо — только на билеты всем, «мороженое дитЯм и цветы бабам», — умело скопировав акцент незабвенного Папанова, ответила Рыж, складывающая мытые фрукты и питьевую воду в огромную пляжную сумку.

Через двадцать минут мы гомонящей толпой вывалились из подъезда высотки на парковку. Женская часть семейки Федоровых выглядела как экзотические тропические птички — такие же яркие, громко галдящие, такие же искренние в своей радости, что даже их двоих было достаточно, чтобы мы воспринимались именно как праздничная толпа, в которой выделялся лишь один оплот невозмутимости и спокойствия, облаченный в строгий приталенный офисный костюм, кипельно-белую рубашку, дорогие туфли и… с длинной доской на колесах в руках.

На идущей параллельно городской набережной улице руливший от самого дома Шон припарковался и уступил место жене. Усадив ее на водительское сидение, мужчина лично проверил, на каком расстоянии находится кресло, отрегулировал зеркало заднего вида, заглянул в бардачок с аптечкой и вручил ей портмоне с документами.

— Лесь, пожалуйста, аккуратно. И не вздумай ехать через Дюрсо, растрясёт. Лучше через Анапу — дольше, но по нормальной дороге.

— А я хотела Русалке показать…

— Лесь, пожалуйста.

— Ну ладно, ладно, контроллер ты наш. Нос дай, — она протянула маленький кулачок к лицу мужа, и тот уткнулся в него носом, а потом, мимолетно коснувшись губами мелких трогательных костяшек, выпрямился, одел очки, державшиеся на голове с помощью резинок, легко вспрыгнул на длинную доску, терпеливо дожидавшуюся его внимания, и плавно покатил по вымощенному плиткой тротуару.

— Офигенски! — не сдержалась я, провожая Шона выпученными от удивления глазами. — Где моя Лейка? Это же… Это же надо фоткать! Это же сюр какой-то!

— Да ла-а-адно, сюр. Я вот тебе Гешину фотку покажу, где он на кайте бахает в офисном костюме. Вот там — сюр. А еще Митя с кумом как-то килты надели. Тоже смешно получилось. Особенно во время труков. Зачем под колеса кидаться, бабушка? Да еще и в неположенном месте. Иди, иди, моя хорошая, пропускаю же. А представь, здорово было бы, если бы они при этом без гидрачей прыгали, — Рыж ехидно захихикала, подмигивая мне в зеркало заднего вида. — Сейчас мы еще нашу бабулю заберем и поедем с морскими людьми обниматься.

Практически на выезде из города мы притормозили на остановке, и я стала озираться в поисках бабули, но никого, кроме эффектной брюнетки, походкой балерины спешащей нам навстречу, не видела.

— Бабуля идет! — радостно завопила Настена и, самостоятельно отстегнувшись от детского кресла, выскочила из машины.

Пританцовывая на высоченных шпильках, изящная, элегантно одетая дама, чем-то похожая на Лайзу Минелли и Мирей Матье одновременно, со звонким хохотом закружила девочку.

— Это наша «бабка в стрингах», — с понимающей усмешкой сказала Рыж, наблюдая за тем, как вытягивается мое лицо, и отвечая на невысказанный вопрос. — Моя свекровушка. Прошу любить и жаловать. Не, ну а что? Вот скажи, разве твоя мама через семь-восемь лет перестанет быть красивой женщиной? А ведь как раз примерно так оно и будет, если родишь в следующем году. — Она убрала с переднего пассажирского сидения свою сумку, освобождая место для веселящейся на остановке вместе с внучкой дамы.

— Хм, ну, для этого как бы надо еще успеть забеременеть в этом, а до того «как», сама понимаешь, еще помири… — я оборвала себя на полуслове, вспыхивая от смущения и осознавая, что практически проговорилась, и резко отвернулась в сторону, чтобы не встретиться в зеркале с понимающим взглядом старшей подруги.

Столь неловкий для меня разговор был прерван звуками открывающихся дверей и звонким:

— Ласточки мои, я что, опять опоздала?

В салон сперва торпедой внеслась растрепавшаяся Настена, которая с важным видом сама пристегнула себя ремнем, даже не разрешив мне помочь, а потом на переднее сидение элегантно, как на картинках в модных журналах, приземлилась поразившая мое воображение женщина: высоченные шпильки, которые сама я ненавидела всей душой, одевая такие исключительно после длительных уговоров Кирилла, прекрасно сидящий льняной костюмчик, подчеркивающий шикарную фигуру, и настоящий запах настоящих «Клима» — аромат, который я отчетливо помнила с детства — бабушка обожала эти духи, а дедушка всегда дарил их ей на Восьмое Марта. Но больше всего я восхитилась тем, как потрясающе выглядит эта, явно в возрасте, женщина: мой наметанный глаз сразу определил, что это лицо не знало ни единой подтяжки или инъекции ботокса, превращающих физиономии своих поклонниц в застывшие резиновые маски, молодым его делали живые, искрящие радостью глаза и искренняя, открытая улыбка.

— Привет, Надюшка, — сказала Леся, потянувшись к новой пассажирке за поцелуем. Та облобызала невестку, а потом, нацеловав собственные пальцы, нежно огладила ими кругленький Лесин животик, неразборчиво приговаривая что-то ласково-нежно-сентиментальное. Потом развернулась ко мне и представилась:

— Я Надюшка. Ихняя, так сказать, бабуля. А ты, должно быть, та самая Русалка? Очаровавшая всех оболтусов мужеского полу из тусовки местных фриков?

Я не нашлась, что на это ответить, и только ошалело кивнула головой, краем глаза следя, как машина аккуратно встраивается в поток автомобилей, направляющихся на выезд из города.

— Лесь, а твой муж, который мой сын, что, еще позволяет тебе садиться за руль?

— Ну, я же под твоим присмотром. Разрешил, куда ему деваться.

— Ха, под моим присмотром он даже кактус не оставит!

— Да ладно тебе, прибедняешься. Вон, двоих внуков уже вырастила, и ничего себе кактусята вымахали. Коляня уже ростом с меня, и Настена, видела? На «боблуках» позирует.

— Мама! Не боблуки, а кал-бу-ки!

— Миша говорит, наша Настенка получила первую зарплату?

— Ага, блин, надо было записать эту фразу, что-то типа: «За участие в детском дефиле на показе коллекции «Каникулы! Каникулы!». Аж пятьдесят рублей! — Леся ухмыльнулась, продолжив: — В шесть с половиной лет первая зарплата. В нашей семье всех опередила.

— Да! Бабуль, а ты где дом хочешь? Мама сказала, что она хочет жить там же, где бабушка и дедушка, но только ей лошадки не хватает, а папа попросил у меня дом на колесах, сказал, чтобы от мамы с ее лошадкой было где спрятаться, а зачем прятаться — не сказал. А тебе где дом купить? В Париже?

На что мама с бабушкой расхохотались, а я не смогла сдержать улыбку, слушая этот разговор, и решила встрять со взрослым вопросом:

— Настюш, ты извини, что я перебиваю, я спросить хочу, можно?

Дождавшись согласного кивка, продолжила:

— Настюш, а ты кем собираешься стать?

— Ну, пока я думаю, что стану супермоделью. Буду много зарабатывать и стану баловать родителей — они ведь меня балуют, пока я маленькая.

— А ты уверена, что сможешь стать именно супермоделью?

Девочка развернулась ко мне всем корпусом и с совершенно серьезным лицом ответила:

— Разумеется. Я же не просто красивая. Я еще и умная. А это намного важнее в любой работе. Не веришь?

— Во что? В то, что ты умная? Верю, конечно.

— Не-а. Вижу, что не веришь. Никто не верит. Все думают, что дети глупые и только и знают, что играть, и мешают взрослым, а это не так. Вот дай мне свой айфон, — и загорелая ладошка требовательно потянулась к моей сумочке.

Неопределенно пожав плечом, я достала новенький аппарат и протянула девочке, ожидая следующий вопрос. Но так и не дождавшись его, просто наблюдала за тем, как мелкая, на мгновение задумавшись, быстро ткнула в экран и молниеносно набрала… черт, непростой рисуночный код, включавший мой телефон!

— Откуда…

— Вот, вот. Об этом я и говорю. Вы думаете, что мы не видим или не понимаем, а мы умные. И на экране твоего телефона не твой парень, с которым тебя в журналах фотографируют, а тот, кто тебе на самом деле нравится. И я его тоже знаю. Это дядя…

Я невежливо прикрыла маленький рот ладонью, с опаской посматривая на болтающих впереди женщин, затем взглянула на девочку и покачала головой, губами показывая: «Не надо».

— Теперь веришь, что я смогу купить бабуле дом в Париже?

— Теперь — верю.

К одиннадцати часам мы уже были возле дельфинария на Большом Утрише. Народу, как и ожидала Леся, набралось не очень много. Скажу честно, я не была особо любительницей ни цирков, ни зоопарков, и всю жизнь искренне считала, что ни один человек, сидящий в клетке с прозрачными стенами не смог бы выдержать больше месяца и не сойти при этом с ума, но Кирилл надо мной посмеивался и говорил, что на самом деле такой максималистский антропоморфизм присущ только детям: лишь они видят в животных мыслящих и думающих существ, а это в корне противоречит нормальной человеческой логике. Но я так и не смогла согласиться с его доводами о преимуществах сытой и безопасной жизни безмозглых животных. И потому царапающее ощущение некоторой неправильности и несправедливости мешало мне наслаждаться происходящим действом. Но зато, наблюдая за реакцией зрителей, подставляя лицо легкому летнему ветерку и с прежней жадностью вдыхая морской терпкий запах, я отрешилась от непроходящей последние дни безысходности и тоски. «Бабуля» снимала выступление на планшет, Настена подпрыгивала и широко распахивала глазенки, когда брызги, поднятые прыжками афалин, долетали до нашего ряда, а Рыж сидела, привычно обнимая и автоматически поглаживая живот, и смотрела на водную «сцену» с непонятной мне грустной улыбкой. В какой-то момент я решилась и, наклонившись к ее плечу, спросила:

— Лесь, все нормально?

Она чуть повернулась ко мне, явив подозрительно блестящие серо-зеленые в рыжую крапушку глаза, и прошептала, шмыгая покрасневшим носом:

— Вот представь, тебя поймали какие-нибудь, ну, йетти или лох-несские чудовища, посадили в свой зверинец, заставили плясать с бубном так, как им смешно, и вынуждают это делать им на потеху каждый день. Ты бы когда их возненавидела? Сразу или через какое-то время? А эти, посмотри, они же в своей стихии сильнее любого дрессировщика, а ведь никому не навредили, детей, вон, на «таблетке» катают, гладить себя разрешают. Мне кажется, что они намного мудрее нас. И лучше. Думаешь, я ненормальная, да?

Я только молча приобняла подругу, подумав, что в ее взвинченном гормонами состоянии эмоциональной бури сейчас, наверное, не лучшее время обсуждать вопросы жестокого и любого другого обращения человека с животными.

По окончанию представления Рыж так целеустремленно двинулась в сторону распорядителей дельфинария, что мы все еле поспевали за ней. Подойдя к нарядной женщине-ведущей, Леся натянуто улыбнулась и спросила:

— Простите, а где можно оплатить сеанс дельфинотерапии?

Та быстро затараторила про кассу, стоимость, уточнила, кто будет «подвергнут» лечению — сама беременная девушка или ребенок — и, после улаживания всех этих моментов, Леся, наконец, соизволила ответить на вопрос встревоженной свекрови:

— Детка, мне страшно за тебя, все-таки дикие животные, вдруг это опасно?

— Надюш, мне просто очень-очень-очень надо. Вот очень-преочень.

Настена в воду лезть не захотела, сказала, что погладит «морских человеков» со ступенек, а я помогла Лесе снять просторный шифоновый сарафан в крохотном закутке, завязала на ней цветастое парео и, сняв сандалии, спустилась вместе с ней в воду мелкого бассейна, где на противоположном, более глубоком краю, кружил дельфин белобочка. Рыж отпустила мою руку и, аккуратно переступая по углубляющемуся дну и разгребая воду руками, двинулась к дельфину. Она отошла от меня всего на пару тройку шагов, когда дрессировщик, заметив ее движение, крикнул:

— Девушка, подождите секунду, я сейчас спущусь к вам!

Парень легко соскользнул в воду прямо с площадки, в один гребок подплыл к цветастому пятну парео, всплывшего вокруг подруги, и особым образом похлопал раскрытой ладонью по воде. В ту же секунду огромная тень скользнула прямо к их ногам, а еще через мгновение из воды высунулась «улыбающаяся» пасть с мелкими острыми зубками и защелкала тем самым, особым дельфиньим языком. Шум и гомон вокруг не давали мне возможности услышать, что говорит Леся парню-дрессировщику и что тот ей отвечает, я только наблюдала за тем, как она осторожно прикасается к носу животного, проводит пальчиками по голове дельфина, гладит плавник и вдруг ныряет в воду прямо рядом с ним. Свекровь испуганно охнула, но я видела, что дрессировщик совершенно спокоен, и решила не торопиться с паникой. Вернувшись на площадку, я села на краю рядом с Настеной, которая болтала ногами в воде, внимательно наблюдая за мамой, а та так и «обнималась» с дельфином в присутствии его дрессировщика: она ныряла, и какое-то время наружу торчала только ее облепленная ярким платком попа, потом выныривала, дышала несколько секунд и снова опускалась под воду… Минут через десять-пятнадцать Леся вернулась к нам вместе с дрессировщиком — улыбчивым парнем лет двадцати семи.

— Вот, знакомьтесь, это Тимур. Тимур, а можно мои девочки угостят Жозефину рыбкой?

Тимур ловко приподнялся на руках и так лихо выскочил на площадку, как будто его кто-то подтолкнул из воды. Он принес из служебного помещения ведерко с кусочками остро, пряно пахнущей скумбрии и поставил его за нашими с Настеной спинами. Еще некоторое время мы провели, угощая нашего «терапевта», бабушка фотографировала Настю с дельфином, а я смотрела в нечеловеческие умные глаза немаленького морского млекопитающего и вспоминала презрительное фырканье Кирилла во время наших споров о недопустимости таких жестоких развлечений человеческой цивилизации, как коррида, охота на волков и прочие «кровавые» спектакли, в которых мнящий себя венцом божественного творения ведет себя преступно по отношению к тем, кто является его соседями по этой планете, а не игрушками, созданными для его удовольствия.

На обратном пути разморившаяся Настена уговорила маму спрятать ее кресло в багажник, чтобы она могла поспать на руках у бабушки, и обе «девицы», как назвала их подруга, сладко сопели сзади под убаюкивающие звуки такой летней «Morchiba», тихо льющейся из динамиков. Рыж ехала молча, что лично мне было очень непривычно — я не могла припомнить такого случая, чтобы Леське было нечего обсудить или рассказать, или просто поржать над любой ерундой. Практически на подъезде к моему дому, на одном из длинных светофоров я решилась прервать затянувшееся молчание:

— Лесь, тебе не было страшно? Я только ногами в воде болтала, когда она подплыла, и то… мороз по коже от этой мощи. Как будто… даже не знаю, как объяснить, но точно понимаю, что я по сравнению с этой «рыбкой золотой» просто щепка в чужой стихии.

— Страшно? Как можно бояться существо, встрече с которым обрадовался малыш? Мне прям показалось, что он уперся ладошками в то место живота, куда с обратной стороны ткнулась носом его морская сестра. Нет, страшно мне не было. Мне было… стыдно. Вась, наверное, я все-таки дура, но я просила прощения у Жозефины. За всех нас. За себя, за тебя, за моего мужа, за твоего… в общем, за все человечество в целом. За наше равнодушие к их судьбам, к их боли; за то, что юзаем их так, как почему-то считаем нужным и разрешенным нам, человекам; за пренебрежение к той среде, в которой мы живем все вместе; за то, что не бережем то, что подарено нам Природой, Вселенной и Богом. — Леся ненадолго замолчала, а потом продолжила, негромко, но размеренно и очень весомо: — А еще я смотрела в ее нечеловеческие глаза, и мне вдруг подумалось, что мы — люди — вообще неблагодарные существа. И сейчас я не имею в виду благодарность друг другу за что-то, что мы делаем для того или иного человека. Это элементарная вежливость и воспитание. А вот ты мне скажи, как часто лично ты говоришь спасибо своей жизни за то, что у тебя есть? Ведь есть же все, чтобы быть счастливой: ты молода, красива, здорова, тебя окружают только самые родные и близкие. Мама твоя вернулась из больницы, папа… Да, папа умер, но он любил тебя и оберегал. И давал только самое лучшее. Тебе не пришлось пережить войну или голод, насилие или собственную физическую беспомощность. Ты любишь, я чувствую это, и любима, это я знаю совершенно точно. Но ты почему-то либо не хочешь признавать этого, либо просто боишься быть счастливой. Я не знаю, почему. Это ты сама должна понять. Почему бы тебе просто не сказать самой себе — здесь и сейчас я счастлива! И как только ты в своей голове начинаешь использовать настоящее время и перестаешь употреблять отрицательные частицы, ты понимаешь, что ты действительно счастлива. Прямо сейчас. А чем дольше ты удерживаешь это состояние в голове, тем ярче оно проявляется во внешнем мире. Не помню, кто сказал, кто-то из великих: «Что справа, то и слева, что вверху, то и внизу, что внутри, то и снаружи». Ва-а-ась, да просто позволь себе испить отмерянное тебе Богом и Вселенной счастье. Начинай вот сию секунду, как Жозефина — видит рыбу — ест, не видит — все равно получает удовольствие от того, что она в морской воде и может плавать. А ты, как мне кажется, либо постоянно мусолишь прошлое, либо беспокоишься о будущем. Что, если? А ведь когда-то… Было и было. Пора либо простить и принять, либо сделать выводы и отрезать. Будет? А что будет? Только Господь знает. Ты забываешь о самом важном — время летит так незаметно, что в какую-то минуту может оказаться просто поздно. Ты просто бери — и делай шаг вперед. И обязательно верь в то, что ты все делаешь правильно. И с правильным человеком.

Не могу передать, какое действие на меня производили слова Леси. Сказанные, вроде, негромко, без всякого надрыва и пафоса, они при этом будто оглушали меня. Были одновременно и словно острые камни, попадающие раз за разом в самые что ни на есть больные места, и в то самое время как чудодейственный бальзам, мгновенно залечивающий не только эти самые раны, но и все остальные, даже те, что, казалось, давно зарубцевались, но так и не исчезли без следа.

В какую-то секунду мне хотелось вскочить, прокричать: «Нет! Так неправильно, потому что… потому что нет!». Мои эмоции были будто подхвачены ураганным ветром, свернуты в тугую воронку смерча, перемешаны, лишившись четких очертаний. Где гордость, где злость, где тоска, страхи, похоть, эгоизм, обида, ничего не понять и больше не разграничить, не расставить четкую полярность. Что плохо, что хорошо, правильно-неправильно, плюс-минус… Все это, раздувшись до предела, почти разорвало меня изнутри, а потом схлопнулось, оставляя только тишину. А в этой тишине ту самую любовь, о которой Леся говорила. Ту самую, что единственно и является жизнью, а не все метания, сомнения, страдания, которые этой самой жизнью лишь притворяются. Леся права. Я словно глупая близорукая птица то все роюсь в прошлом, ожидая там откопать избавление от боли, то щурюсь подслеповато вдаль, мечтая там разглядеть очертания счастья. И при этом в упор не вижу того, что прямо передо мной. Или вижу, но отвергаю, выдумываю причины, почему это не может быть просто. А мое избавление и счастье здесь, рядом. Улыбки и здоровье близких. Друзья, что не улыбаются фальшиво, когда у тебя все хорошо, а ободрят и помогут не просто словом, когда все хуже некуда, а надо — и пенделя с подзатыльником отвесят, для прояснения мозгов. Работа, что в радость. Родной дом, в котором всегда ждут и всегда обогреют. А еще мужчина… нахальный, требовательный, неистовый, заботливый, останавливающий мое сердце или разгоняющий его до скорости света одним касанием губ… Тот самый, что предложил мне шагнуть с обрыва, а я струсила, не захотела даже увидеть, что он тоже со мной готов сигануть с этой кручи, а там будь что будет. Хоть об камни, хоть об звезды, ему же все равно было, лишь бы вместе, а я… Испугалась, чрезмерно оберегая свою душу, оборачивая ее в сто слоев сомнений, думая, что спасаю, а на самом деле лишая возможности дышать.

— Ле-е-есь, а мы скоро? — Потому как мне надо вот прямо сейчас-сейчас!

Всю оставшуюся дорогу я сидела как на иголках. Внутри все будто наполнилось гелием, и он так и норовил поднять меня в воздух, бросая вызов гравитации. Настена дремала, с Лесей и Надюшкой я прощалась рассеяно и, наверное, выглядела немного пришибленной.

— Может, тебя куда подвести, Русалыч? — ткнувшись лбом о мой лоб, Леся пристально посмотрела на меня.

— А? Нет, не надо… мне пройтись лучше будет.

Я неслась по улицам, набирая номер Арсения и гадая, куда сейчас лучше податься, чтобы его застать — в офис или домой. Офис отсюда был ближе. Гудки шли, включался автоответчик. Никто не перезванивал. А может… может, я опоздала? У всего есть лимит, и я поздно опомнилась, и тогда что? Не-е-ет! Быть такого не может! Я требую у Вселенной для себя еще один шанс! Это мой мужчина, и я его забираю себе! Вот такого, как есть! Сорвавшись на бег, я вскоре практически влетела в двери офиса, чтобы врезаться в широкую грудь мужчины, ставшего на моем пути.

— Чем обязаны столь… — Роман замялся, глядя на меня совсем не приветливо. — Зачем пожаловали в общем, госпожа Орлова? Гонится кто?

Он выглянул на пустую улицу и снова уставился на меня.

— Мне Арсений нужен!

— Нужен он ей, — донеслось из-за спины едва слышное бормотание еще одного охранника постарше. — Столько дней мужик тут живьем себя жрал — был не нужен, а теперь вдруг понадобился.

Роман громко прочистил горло, явно стараясь заглушить бубнеж товарища.

— Прошу прощения, госпожа Орлова, но на данный момент шефа на месте нет, — сухо ответил Роман.

— А где он?

— Подобную информацию я выдавать посторонним не в праве.

— Ну, он будет позже?

— Не могу знать.

— Он домой поехал?

— Нет информации.

— Ладно, — сдалась я. — Сама съезжу и узнаю.

Я развернулась и пошла на выход, а Роман последовал за мной, словно желал убедиться, что я точно убралась восвояси.

— Нет его дома, — сказал он мне в спину. — В командировке он. Вообще-то обычно такие вещи близкие люди друг о друге знают.

Я безропотно проглотила упрек в его тоне. Заслужила, чего уж там.

— А надолго командировка?

— Дней семь-десять предположительно.

Внутри будто выключили лампочку. Мир, казавшийся только что таким замечательным, потерял краски. Я побрела вперед, глядя только под ноги.

— Да ну куда вас понесло! — зазвенел Роман ключами. — Вечер уже. Шеф узнает, что так отпустил, голову снимет.

Мы ехали молча, а когда остановились перед домом, я тихо поблагодарила и открыла дверь.

— Я чего сказать хотел, — строго произнес Роман. — Вы, госпожа Орлова, если шефа ищете, чтобы опять… того и бросить, то лучше не надо. Я знаю, что не в свое дело лезу, можете хоть кому нажаловаться, но только так поступать не по-людски!

Я еще какое-то время стояла, глядя вслед его машине, и в голове была одна мысль — как я выдержу эти дни без Арсения? Ведь меня просто разорвет от тех эмоций, которыми мне так необходимо с ним поделиться.