ГЛАВА 36

Арсений

Раньше девчонки вели дневники. Типа такого:

«День первый:

Ах, он посмотрел на меня и в зобу дыханье сперло!»

«День второй:

Обожаемой! Он глянул в мою сторону два раза!»

«День хрен знает какой:

Эта сволочь не смотрит и не подходит, и вообще меня все достало!»

Сейчас, кажется, все эти дневники заменены на блоги в сети, но не в том суть.

Мне, если честно, спустя неделю нашего общения с Василисой после выхода из СИЗО уже тоже было впору заводить такой дневничок, политый слезами и соплями. Ну, или, на крайняк, журнал печальных событий, что ли.

25 мая.

Сегодня, говоря со мной, Васька рассмеялась над какой-то моей бородатой шуткой, и у меня сердце зашлось, как у пацана зеленого, и руки затряслись от желания хоть кончиками пальцев коснуться ее кожи.

28 мая.

Сегодня вечером в беседе она вздохнула так протяжно, очевидно, потягиваясь, что я мгновенно представил Ваську, делающую это на том самом диване, который стал моим постоянным местом ночевки. Словно наяву увидел, как приподнимается ее грудь, и все тело выгибается в этом движении ленивого комфорта. Здравствуй, холодный душ, как же, сука, я тебя люблю!

30 мая.

Рассказывая мне о какой-то вкуснятине, которую пробовала в одном из ресторанов, Василиса издала восхищенный стон, и железобетонный стояк мне был обеспечен на пару часов! И снова приветствую вас, спортзал, боксерская груша и ледяная водичка!

Нет, само собой, моя жизнь от одного звонка Василисе до другого была более чем насыщена событиями. Но, видимо, таково странное свойство человеческой психики в целом или, может, моей в частности, что, едва я закрывал дверь и оставался наедине с собой, все произошедшее за день осыпалось с меня как шелуха, не оставляя ничего, и все, о чем мог думать — в каком настроении будет моя заноза, когда ответит на мой звонок.

Если придерживаться того же журнального сухого изложения, то за три недели «Безваськиного ледникового периода» произошло много и всего.

Во-первых, объявился, наконец, пропавший Марк.

Во-вторых, состоялся суд по поводу завода, на который представители столичного дядечки, устроившего нам столько неприятностей, просто не явились, так что решение было вынесено в пользу нашего клиента.

В-третьих, сильно важный следователь Семцов сдал мое дело местным и умчался в свою Москву, даже не вызвав меня для прощального допроса, а я же к нему как к родному привязался, мля! Вслед за этим все мои неприятности с законом быстро сошли на нет практически сами собой.

Ну, а если вдаваться в подробности…

Марк появился поздней ночью спустя столько дней после нашего последнего разговора, больше похожий на бомжа, какой-то изжеванный и взъерошенный. Так что охранники, дежурившие в офисе, не сразу его и узнали. Я почти в шоке взирал на вечно холеного и одетого с иголочки бывшего друга в мятой и покрытой неизвестными пятнами одежде, с расцарапанной щекой, ссадиной на лбу и левой рукой, замотанной бинтом.

— Какого хрена с тобой произошло, и где ты вообще шлялся все это время? — не смог сдержаться я от эмоций.

— Ой, ладно, Арс, не начинай. Ты ж мне не отец и не жена, чтобы допросы устраивать, — устало и раздраженно отмахнулся он, плюхая на мой стол увесистый чемодан, который держал в здоровой правой руке, и тут же разворачиваясь.

— В общем, условия нашей сделки я выполнил, процесс запущен, просто сидите у реки и ожидайте, как труп проплывет. Уверен, ты тоже меня не подведешь. Предупреждаю, Ольга подозревает о существовании этих денег и может за ними явиться. Но я знаю, что на тебя ее припадки и требования не подействуют. Ну, в принципе, все, я пошел! — и он, как ни в чем не бывало, открыл дверь.

— Стоять, Зарицкий! Че это за херня вообще? Кто так делает? Нужны же какие-то документы, гарантии. Да я, мать твою, даже не знаю, сколько там!

— Арс, ну блин, не утомляй ты меня! — скривившись, схватился за виски Марк. — Сколько бы там не было, я знаю, что себе ни копейки не возьмешь! Мои бабки у тебя, какие еще, нафиг, гарантии? Мы, может, и разосрались, потому что два дебила были, но что ты за человек я знаю. Никаких документов и лишних свидетелей мне не надо. Так что все, давай! У меня реально времени мало!

— Марк, можешь ты нормально сказать, что с тобой? Может, тебя отвести куда-то надо, в больницу, скажем, выглядишь дерьмово. Может, охрана нужна? По-людски можешь объяснить?

— Да не надо ничего. Честно! Выгляжу, как и должен выглядеть человек, получивший за дело, и даже лучше, чем мог бы. За грехи надо платить хоть как-то. Кстати, просьба. Там внутри есть бумажка с номером счета и суммой. Переведи туда деньги через время, когда все утрясется. Если вернут, переведи снова. Переводи частями, как угодно, но до тех пор, пока не возьмут. А я пошел.

Марк больше не стал останавливаться, и я, проводив его до выхода на парковку, только и смог пронаблюдать, как он, по обыкновению, лихо разворачивается и уносится прочь, оставляя после себя дымящийся черный след на асфальте, сотни вопросов у меня в голове и кучу денег, которые я пока мало представлял, куда пристроить для хранения. Ну, да, озадачить и эффектно испариться — это как раз в его стиле.

Слушанье по поводу имущественных прав на пресловутый завод состоялось в положенный день, без задержек и переносов. Прошло оно совершенно обыденно и даже скучно. Мы для обеспечения безопасности подтянули две группы, но никаких эксцессов не последовало, и я почти пожалел даже, что потратил время, явившись туда. В принципе, присутствие мое и отца там вообще не требовалось, просто очень хотелось лично посмотреть на облом тех, кто так старательно отравлял нам жизнь ради этого проклятого куска земли. Но получить моральное удовлетворение не вышло, на все про все ушло не более часа. Я предложил отцу вообще расторгнуть договор с хозяином на охрану этого гребаного завода, но он отказался.

— Сень, я понимаю, что ты зол, — покачал он головой.

— Да не зол я! Противно просто! Собственно, что изменило это решение для тех людей, кто работает на этом заводе? Ни черта! Очень скоро их выкинут на улицу, производство сравняют с землей, и чего мы задницы рвали, защищая интересы одних засранцев-хапуг перед другими?

— Сеня, мы зарабатываем, обеспечивая людям безопасность. Они нам за это платят. То, какие эти люди сами по себе и каковы их жизненные цели и приоритеты не наше дело. Наши симпатии к клиенту не являются необходимым условием для ведения нашего бизнеса, тем более в нынешних не особо радужных реалиях повышенной конкуренции.

— Пап, я не ребенок капризный и все понимаю! Просто бесит, что столько неприятностей, нервов, проблем и никакого тебе эпичного торжества хороших над плохими и яркой вывески «Счастливый конец!».

— Это жизнь, сынок! К тому же это еще не конец, и надо нам твои проблемы разгрести. Рано расслабляться! — Он прав, дело на меня никто не закрывал еще, подписку не снимали, и вообще Семцов еще продолжал рыть землю вокруг меня, так что его или еще забыли отозвать, или мужик решил, что засадить меня — его личное дело. — Но в одном ты прав, осадок противный на душе от этой истории. Ну, зато мы им цену на охрану поднимем, когда они там стройку замутят. Все равно эти люди ничего кроме языка денег не понимают!

— Тоже вариант! Будем считать это моральной компенсацией, — фыркнул я, садясь в машину.

Но и ситуация с ретивым важняком Семцовым разрешилась тоже как-то стремительно и совсем не драматично. Ровно через сутки после его отъезда по-английски к нам в офис явился адвокат тех самых недалеких типов, которых наши парни повязали при проникновении в дом, с вполне себе прозрачным предложением взаимного прекращения дел. Мы забираем заявление на них, в ответ будут сняты все обвинения в мой адрес, и мы расходимся, адиос!

Конечно, мое чувство справедливости и злость требовали не заключать никаких сделок с совестью хоть в этот раз, тем более что Артем обещал, что развалит дело против меня на следующем же слушании через месяц. Остро хотелось отвести душу хоть в чем-то, должна же долбаная кара настигнуть хоть кого-то! Ну, а с другой стороны, до возвращения Василисы и Марины оставалось чуть больше недели, и жизненно необходимо было к их появлению не только закончить ремонт, идущий ударными темпами, но и всю эту судебную канитель. К тому же это мое самое чувство справедливости желало скорее уж от души отметелить уродов, а не отправлять их за решетку. Ну, какое в этом моральное, мать его, удовлетворение для такого, как я? Правильно, никакого. Поэтому я смирился и забил на эту историю.

В конце концов, я от нее устал до безумия, и у меня есть дела поважнее беготни по казенным домам. Мне тут всю будущую жизнь в целом устраивать надо, момент, как говорится, настал, и дальше тянуть и пребывать в этом подвешенном за нервы состоянии я не собираюсь. Приедет Васька, будем прямо разговаривать и определять, кто кому кем приходится, что из этого, собственно, вытекает и куда втекает. Эти наши телефонные беседы обо всем, только не о нас, напоминающие танцы на минном поле, надо просто прекращать. Единственный вид хореографии, который меня интересует в ближайшее время — это горизонтальное танго с моей занозой, и я твердо намерен приложить все силы и природное упорство, чтобы стать ее единственным партнером на ближайшие лет… сто. Поэтому я и поручил Артему утрясти все процессуальные моменты с чужим представителем и не отказал себе лишь в маленькой гадкой радости, поинтересовавшись, чего же крутой столичный перец-покровитель не вытащит своих «шестерок». На что адвокат сделал, как и положено, удивленные глаза, заявив, что знать не знает, о ком я, просто его клиенты были сильно пьяные, в наш дом забрели вообще случайно, не там с пляжа свернули и так далее. Я только ухмыльнулся на эти смехотворные отмазки. Артем же кивал на весь этот бред, сохраняя строго профессиональное выражение лица и жестом предлагая пройти с ним в его кабинет. Когда неожиданный гость вышел, он обернулся и тихо сказал мне:

— Я из него еще компенсацию всех убытков вытрясу, шеф! — и, натянув снова вежливую улыбку, ушел.

Честное слово, меня в последнее время прямо-таки восхищал этот парень. А что касается компенсации… мдя, похоже, мы, и правда, живем в те времена, когда только в энном количестве денег она и может выражаться. А значит, пусть действует Артем, это его вотчина, а меня вечно сносит в сторону эмоций и жажды справедливости в ущерб прибыли.

Слушание по закрытию дела относительно меня вообще можно было назвать смехотворным. Когда я в назначенный день вошел в зал заседаний, мне было озвучено, что граждане такие-то полностью отказываются от любых своих претензий ко мне, и дело прекращается в связи с взаимным примирением сторон, а все ограничения, в том числе и подписка о невыезде, с меня снимаются. Расписался и был послан с богом на все четыре стороны. На все минут десять, не больше.

Разбирательство относительно незаконного вторжения в наш дом выглядело точно так же, только присутствовали мы вместе с отцом. Ответили по очереди на один вопрос — согласны ли мы отказаться от всех претензий относительно вышеперечисленных граждан. Подтвердив все это опять, просто расписались и могли отправляться восвояси. Вот такое оно, отечественное правосудие: когда надо — стремительное, а главное, хм… неподкупное. И на самом деле мне уже было плевать. Больше всего хотелось прыгнуть в машину и нестись в Краснодар, сломя голову. Схватить там Ваську, нахально зажать в первом попавшемся углу и зацеловать так, чтобы ножки у обоих затрусились, и мозги совсем отказали. А потом уже разговоры разговаривать… ну, или, может, много позже, если найдется действительно тихий уголок. Хотя тогда тихим быть он очень быстро перестанет. Эх, мечты, Сеня! До возвращения Васьки и Марины было два дня, а у нас с отцом еще и мебели нет в гостиной, да и куча всяких мелочей до ума довести, так что бросить его сейчас и ломануться туда, куда больше всего хочется, я не мог. Так что терпи два дня, Сеня, терпи. Тик-так!

Если я думал, что я самый нетерпеливый тип в нашем доме, то последние сутки убедили меня в обратном. Большую часть ночи отец бродил по дому и двору, что-то поправлял, двигал и выглядел как школьник накануне экзамена, которого он одновременно боится до икоты и при этом не может дождаться. А дорога до Краснодара вообще чуть не довела меня до нервного тика. Одно дело, это когда ты тот, кто вытворяет за рулем разные сумасшедшие штуки в попытке побить все скоростные рекорды, а совсем другое, когда являешься пассажиром и пассивным наблюдателем. Тем более, когда видишь, что просить ехать помедленнее и взывать к разуму сейчас бессмысленно. Абонент временно недоступен.

— Припаркуй поближе! — отец просто выскочил из-за руля, едва мы въехали на больничную стоянку и умчался, даже не оглядываясь. Я бы с удовольствием последовал его примеру, но должен же хоть кто-то вести себя сейчас как взрослый?

Василиса заметила меня не сразу. Она стояла, прислонившись бедрами к подоконнику, и смотрела на отца и Марину, которую он уже успел цапнуть на руки и прижать к себе так, словно она норовила испариться, если он будет держать недостаточно крепко. Волосы Василисы были распущены, обрамляя ее бледненькое веснушчатое личико, и лились тяжелыми волнами всех оттенков золота по хрупким плечам, окутывая все тело почти до поясницы. Лучи утреннего солнца, преломившись в оконных стеклах, заигрывали с этой живой роскошью, придавая его цвету еще больше граней и объема. И моей первой мыслью было: «Господи, какая же она охренительно красивая!». Ну, ладно, вру. Не первой. Как только я увидел этот ослепительный каскад волос на свободе, то тут же в мозг, как разряд электричества, ударили ослепляющие воспоминания, прошивая прямиком до паха. Наша первая ночь и золотая россыпь на моих подушках… Неверное алое пламя костерка пробивается сквозь шелковую завесу, отделяющую в тот момент мир нашей чувственности от всей Вселенной… Мягкие пряди, обвивающие мои запястья, словно золотые наручники, когда мои пальцы глубоко зарыты в этом сокровище, буквально приковывая меня к Василисе в то время, когда я никак не могу получить ее достаточно, сколько бы не стремился к насыщению. Поэтому первой все же была примитивненькая и похотливая фантазия, что вдруг мы оказываемся в палате совершенно одни, я запираю двери и, забив на разговоры, усаживаю Василису на подоконник и занимаюсь с ней яростным приветственным сексом. А что? Вон, даже по статистике парни думают о сексе каждые 20 секунд, так что какие вопросы? Но потом с опозданием на эти самые 20 секунд, наконец, включились мои мозги, напоминая мне, что мечты мечтами, а в реальности мы не одни, и если делать это на подоконнике, то каждый любопытный придурок сможет увидеть мою Ваську, кончающую для меня, а так вообще не пойдет. А еще мой припозднившийся разум съехидничал, что приветственный секс после такого воздержания вкупе с частым возбуждением будет не столько яростным, сколько ну о-о-очень коротким, хотя можно все, конечно, компенсировать, встав на колени и забросив ее ноги себе на плечи… Э-э-эй, ты ни черта не помогаешь! Тоже мне еще разум называется! Или это просто очередные 20 секунд истекли?

Василиса заметила меня, ее щеки вспыхнули, и глаза буквально прожгли до костей, прежде чем она их отвела. И вот тогда да, я и подумал: «Какая же она у меня красавица!».

Когда я ее обнял, она была напряженной в моих руках и как будто мечтала вырваться и убежать. Но это было и к лучшему. Обними она меня в ответ, коснись губ губами, и, боюсь, остановиться я смог бы далеко не сразу, и ни о каких братско-сестринских поцелуях речь бы не шла. Конечно, я не собираюсь скрывать наши отношения, но и делать их всеобщим достоянием сейчас не дело. Во-первых, для начала о своих намерениях я обязан поговорить с Василисой, причем уже без намеков, прямо. А во-вторых, сегодня день Марины, ее триумфа над тяжкой болезнью и счастливого возвращения домой, ну и отца, конечно, а значит, все внимание им.

Естественно, домой машину вел уже я. Василиса сидела рядом и бросала на меня короткие взгляды, от которых, однако, каждый раз мои легкие хапали воздуха сверх меры. Потому что раздражения или холода от нее не исходило. Напряжение, живое электричество, от которого между нами искрил воздух — да, но безразличия не было.

У нас с отцом было запланировано небольшое семейное застолье по поводу возвращения наших женщин, но дорога была еще тяжелым испытанием для Марины, и она уснула на подъезде к дому. Поэтому отец просто отнес ее в кровать, как ребенка, и к нам уже не вернулся.

— Ну, устроим настоящий праздник завтра, — усмехнулся я. — С возвращением, Васюнь!

— Спасибо, Сень! — очень тихо ответила она.

Василиса оглядывала гостиную, высматривая изменения или просто избегая встречаться со мной пока глазами, а я мучительно размышлял, как же начать такую важную для нас беседу.

— Ну как, сильно бросаются в глаза изменения? — спросил, просто чтобы говорить хоть о чем-то.

— Шутишь? — усмехнулась Василиса.

— Почему это? Стены вроде того же оттенка, да и мебель почти копия! — поддразнил я.

— Издеваешься? Была испанская олива, а стала морозная зелень! И мебель даже близко не похожа!

Василиса вроде возмутилась, но когда, наконец, прямо посмотрела на меня, в ее глазах были искры веселья, и мне от этого стало легче дышать.

— Думаешь, Марина сразу заметит? — продолжил я в том же духе.

— Сень, это ее дом! Даже если бы вы действительно смогли все скопировать, она бы все равно заметила! — покачала головой Василиса.

— Васюнь, а поехали ко мне? — о да, я просто мастер изысканных подкатов! Но это не моя вина, между прочим, а Васькина! А все потому, что она стоит в шаге от меня, но все еще дико далеко, и у меня соображаловка начисто отключается. Так что еще удача, что я хоть это сказать сумел.

— А что мы скажем? — Ох, то есть это не ответ «нет»?

— Ничего! Мне давно 18, а тебе? То есть… — Да что я такой гений-то сегодня! — Можем оставить записку на кухне и вернуться пораньше утром…

Василиса покачала головой, и у меня сердце со всей дури ухнуло в желудок. Значит, все-таки нет.

— Давай останемся и просто будем тихими?

— Тихими? — я уже не мог стерпеть расстояние между нами и, шагнув ближе, наклонился к самому ее лицу, ловя прерывистый выдох губами. — Я не видел тебя чертовых три недели… Не трогал, не целовал… не занимался сексом… Ни при каких долбаных обстоятельствах я не смогу быть тихим, Васюнь! Да это и тебе вряд ли удастся, уж я постараюсь. Для тишины тебе придется привязать меня и заткнуть рот кляпом.

Щеки Василисы порозовели, а зрачки расширились так, что зелени и черноты стало поровну. Тонкие ноздри дрогнули, окончательно сбивая этой трепетной реакцией и мое дыхание.

— Может, и не такая уж плохая мысль! — Василиса с неожиданной дерзостью взглянула мне в глаза, и было просто не вариант скрыть, как меня тряхнуло от картинки в воображении. — Хотя, конечно, твой рот я бы использовала по-другому.

Я — голый, привязанный, распластанный на кровати — и Василиса, медленно опускающаяся на мое лицо. Не было раньше у меня такого опыта и даже фантазий, но стоило ей сказать пару фраз, и моя крыша моментально ушуршала.

— Ма-а-ать! — у меня колени стали как из резины, а член дернулся так, что я уже ожидал позорного треска ткани. — Смерти моей хочешь?

— Нет, думаю, живой ты мне нужнее!

То, что уже сейчас творилось со мной, нельзя было назвать просто возбуждением. Наверное, так ощущают себя наркоманы, когда заветной дозой трясут у них прямо перед носом в момент уже нестерпимой ломки. Встань сейчас кто у меня на пути — угроблю и не замечу. Что-то едва заметно царапнуло в дальнем, еще не отключившемся уголке разума. Может, Василиса показалась чуть решительней, чуть раскованней, чем обычно… Самую малость чересчур. Но с другой стороны, разве знаю я ее в этом смысле до конца? Может, просто я так изголодался и отвык за эти три недели, что мне мерещится черте что.

Схватив Василису за руку, я ее прямо-таки поволок из дома. Она смеялась, стараясь не отставать. Усадил ее на пассажирское сидение и стремительно наклонился, запрокинув ей голову. Хотел поцеловать так, что аж губы сводило, но только потерся ртом о ее горло. Если, и правда, поцелую, то никуда мы к черту не поедем! Пристегнул Василису и захлопнул дверь.

— Только на ночь я не останусь, — сообщила она, едва я с разбегу плюхнул зад на сиденье и завел двигатель.

— В смысле? — сквозь сплошную пелену возбуждения и моей почти щенячьей радости ее слова с трудом пробились в сознание.

— Думаю, лучше мне вернуться через пару часов, тогда ничего не придется никому объяснять и оправдываться.

Бывает такое чувство, когда кто-то большой и всемогущий вдруг берет и выключает твою сияющую радугу. Вот так раз, и все! Или ты с разгону налетаешь на стеклянную стену, которой еще мгновение назад не было.

— А за что нам, собственно, нужно оправдываться? — я развернулся к Василисе, но она упорно смотрела прямо перед собой. — Вась, на меня посмотри и нормально скажи!

— Я это и делаю! — она повернулась, но смотрела не в глаза, а куда-то в район моего горла. — Сейчас не время… ну, афишировать то, что между нами. Это будет эгоистично и очень преждевременно. Да и… стоит ли вообще?

— То есть, я правильно понимаю, ты предлагаешь нам встречаться втихаря? Типа, тайные любовники и все такое?

— Да, считаю, что в данной ситуации это будет верно! — она сложила руки на груди, явно защищаясь и намереваясь отстаивать свою позицию.

Если честно, мне захотелось взреветь и шарахнуть чем-нибудь от души, настолько приступ злости и разочарования, сменивший острейшее возбуждение, был сильным. Но вместо этого сделал десяток долгих вдохов-выдохов, возвращая себя в мир адекватности. Ну, или хотя бы близко к этому.

— Ладно, если ты так считаешь, то обоснуй, пожалуйста, все так, чтобы и я, баран такой, понял! — выдавил из себя с предельным спокойствием, на какое был сейчас способен.

Василиса какое-то время молчала, наверное, даже не подозревая, что каждая секунда промедления била сейчас мне прямиком по мозгам, подтачивая иллюзию спокойствия.

— Дело в том, что, если о нас станет известно, то это моментально вовлечет в ситуацию наших близких, — наконец произнесла она и, сжав вместе ладони, засунула их между своих коленей, выдавая степень нервозности. — А если все между нами закончится… когда закончится так или иначе… то это причинит им боль. Это плохо, да ты же сам понимаешь!

А вот теперь, похоже, момент для разговора настал, хоть и не так я себе все представлял.

— Так, а давай с момента «закончится» поподробнее! С какого это, по-твоему, случится?

— Сень, — уголок рта Василисы дернулся, как будто ей было больно. — Но ведь ты — это… ты.

Какая, зараза, прелесть! Коротко и лаконично! А главное, мать его, в точку, не поспоришь!

— То есть, ты сейчас пытаешься сказать, что я законченный кобель и засранец, и ты априори считаешь любые отношения со мной временными и обреченными на скорое завершение? — Нет, я ведь знал это в принципе, но почему же услышать напрямую так, сука, больно.

— Я не назвала тебя ни одним из этих слов, — возмутилась Василиса, но как-то без энтузиазма.

— Да и не надо называть! Но если я такой, и ты это видела, то зачем тогда было все это между нами? Как это называлось? — Блин, как-то это жалко звучит, но какая мне сейчас, на хрен, разница!

— Я не знаю, — дрожащим голосом ответила Василиса, и сквозь злость прорвался стыд. За что я ору на нее? Но горечь сдержать было просто невозможно.

— Выходит, ты решила для себя, что я буду твоим отвлечением, временным трахом, приятным бонусом к посещению дома, но тайным? Типа вибратора в чемодане! Вещь нужная, даже необходимая, приносящая немало приятных минут, но о ее наличии всем знать совсем не обязательно!

— Да ничего я не решала! Я вообще не понимаю, почему ты злишься! — она сжала кулаки и посмотрела с упреком.

— А как думаешь, почему? — Ох, надо бы мне выдохнуть и не усугублять… но куда уж там!

— Я же пытаюсь все сделать так, чтобы потом всем было легко, чтобы не ранить никого! Как ты себе представляешь: мы придем, объявим родителям, что мы вместе, а через неделю-другую ты просто развернешься и уйдешь, потому что меня тебе будет мало, или просто станет скучно! И как тогда мы станем все это объяснять? Каково будет им? А нам?

Ладно, ладно, признаю, это было логично. Раньше, но не сейчас!

— А почему я должен уходить? Просто допустить, что я вообще не собираюсь этого делать, ты не можешь? Я не могу измениться? Хотеть чего-то большего с тобой? — Василиса начала упрямо качать головой, снова выводя меня из себя. — Ты действительно считаешь, что я безнадежен и неисправим?

Он посмотрела мне прямо в глаза, и я увидел ответы на мои вопросы.

— Ты встречался с Люсей, пока меня не было? — спросила, совершенно сбивая с мысли.

— Что? При чем здесь…

— Просто ответь.

— Да, я ездил в больницу на перевязку.

— И на этом все? — секунда моего промедления, просто потому что я не хотел лгать и не знал, какие слова подобрать. Василиса закусила губу и откинулась на дверцу, будто желая между нами больше расстояния.

— Она просила меня вернуться и продолжать спать с ней хоть иногда, ты это хотела слышать? — рыкнул я и тут же пожалел о резкости.

Василиса отвернулась, словно подводя черту. Она даже не хотела знать, согласился ли я, видимо, считая, что знает ответ. И это уже было совсем из другой категории боли. Не той, что злость вызывает, а пробуждает глубочайшую обиду просто от того, что она мне сейчас этим жестом указала на невозможность доверия между нами. Я для Василисы, похоже, навеки прописан в категории неблагонадежных. «Тогда стоит ли биться головой о стену, которую не прошибить?» — мелькнула краткая мысль, но я ее отшвырнул с негодованием. Я не сдаюсь!

— Между нами больше ничего нет и никогда не будет, — все же донес я до Василисы, но не похоже, что это возымело хоть какое-то действие.

— Сень, ну какая, в принципе, разница — она или другая. Сейчас, позже… — начала Василиса, но я посчитал, что настала моя очередь говорить.

— Значит, в качестве тайного партнера для траха я тебе вполне подхожу, и даже то, что ты считала что я, возможно, был с другой, не остановило тебя сейчас? Ты ведь села в мою машину с совершенно определенной целью! — Василиса возмущенно распахнула рот, но я остановил ее жестом. — Ну так вот, у меня для тебя последняя новость! Арсений Кринников больше на временный перепихон не разменивается! Хочешь поиметь меня в постели, Васюнь, бери целиком, как есть!

— Что ты хочешь сказать? — пораженно пробормотала она.

— А что слышала и что давно надо было! Я не буду твоим временным грязным секретиком, ясно? Я желаю получить тебя всю, без оговорок, границ и навсегда! Ты готова к такому со мной?

Василиса уставилась на меня шокированно, распахнув глаза и силясь хоть что-то сказать. И я смотрел в эти неистовые зеленые бездны и не видел там единственно нужного сейчас. Там не было веры в меня. А потом она опустила взгляд на свои колени, и, в принципе, более красноречиво ответить было нельзя.

— Ла-а-адно-о-о, — протянул я и хлопнул по коленям, чтобы хоть как-то справиться с разочарованием и тягостной неловкостью. — Знаешь, Васюнь, дел у меня куча, да и тебе с дороги отдохнуть нужно.

— Это все? — сдавленно прошептала она. — Мы больше не… встречаемся?

— Нет, малыш, не встречаемся. Я не стану брать частями и себя рвать на куски не буду. Не с тобой. Как решишь, что готова взять вот такого засранца, как я, всего с потрохами, со всеми возможными рисками и косяками, конченой репутацией — адрес квартиры и офиса знаешь. Телефон, кстати, тоже. Я буду ждать. Но если уж придешь, знай, что это будет окончательно и со всеми вытекающими! А сейчас… иди, а?

Иди или я просто не смогу держаться и затолкаю свою гордость и громкие слова, куда солнце не заглядывает, и возьму все, любые крохи, хоть глоточек, похрен, как дерьмово буду чувствовать себя потом!

Василиса, не взглянув на меня больше, выбралась из машины и ушла в дом, а я следил за ней, пока не исчезла в зеркало, и захотел выть. Надрывно и тоскливо. Или закричать вслед: «Поверь в меня, пожалуйста, поверь!»

Со двора выехал тихо, но потом вдавил педаль в пол.