ГЛАВА 35

Василиса

Неделя. Семь дней, длившихся, казалось, бесконечно, несмотря на то, насколько они были заполнены необходимыми действиями каждую минуту. Семь гребаных пустых ночей, когда лежишь без сна и истязаешь себя воспоминаниями. Разве их так много насобиралось за недолгое время нашей близости с Арсением? Когда на какой-то момент мы стали друг другу чем-то важным? Вроде, и немного, но, очевидно, достаточно для того, чтобы лишить меня сна и заставить то и дело замирать от тянущей тоски в районе сердца и предчувствия чего-то плохого. Угнетало даже наличие такого факта, что я мысленно стала использовать обороты речи, присущие Арсению, словно переопылилась этой его дикостью и полным отсутствием фильтра цивилизации в моменты эмоций. Это в нем всегда на меня как-то действовало. Раньше бесило, потом пугало и завораживало одновременно, теперь… теперь причиняло боль отсутствием всего вообще.

Конечно, я себя усиленно урезонивала, твердила, что, скорее всего, возникли какие-то проблемы. О, да ладно! Будто это могло успокоить мое метущееся сердце! Как в идиотском гадании, чем оно должно утешиться? Тем, что он не изменяет мне, но влип в неприятности и теперь с ним черте что там происходит, но я не вхожу в число доверенных лиц, кому можно об этом знать? Это, типа, проявление мужской заботы и попытка уберечь от лишних волнений? Ну так вот, пользуясь выражениями Арсения Кринникова, охренительно тупая попытка! Или, может, это именно демонстрация того, что я не имею допуска во все аспекты жизни мужчины, с которым сплю? Ведь секс вообще не синоним полному доверию и открытости у большинства людей, а уж в нашем случае тем более. Но разве я ждала другого от Арсения? Может, и не ждала, но мне показалось, что между нами появилось что-то… не высказанное словами, но очень личное, важное, общее. Но неделя молчания говорит об обратном. Значит, все же показалось?

От мысли, что я вложила в происходившее между нами больше смысла, чем было на самом деле, додумала эмоции, дорисовала глубину и объем там, где их и не предполагалось, меня накрывали приступы нервной тошноты. Что, если я неверно считала какие-то знаки Арсения, просто потому что не слишком-то знаю правила, по которым ведутся эти игры между мужчинами и женщинами? Что, если весь трепет и сумасшествие от ощущения близости, что поднимались во мне, и зеркальное отражение которых я, казалось бы, видела в каждом взгляде и движении Арсения, — это просто обычное условие при развитии скоротечного романа? Ведь для чего-то люди идут на них, причем без особых сожалений. Ради сиюминутного состояния влюбленности? Ради острейшей страсти, которая заведомо невозможна в длительных отношениях? Ради горько-сладких воспоминаний, что это было?

Сколько бы я не думала, все только больше запутывалось для меня. Как ни крути, мне сейчас было плохо, очень плохо, а я даже не знаю, закончилось все между нами или это вынужденная пауза, что же будет, когда сомнений в разрыве не останется? А если это же самое произойдет много позже? Это что же, я сама, не осознавая этого, мысленно уже отдала Арсению постоянное место в своей душе и боюсь, что оно ему совершенно ни к чему?

Эти раздумья реально истощали меня, как и бессонница. Но хуже стало, когда спустя эту мучительную неделю Арсений позвонил. Вот просто так взял и сделал это. И сразу завел беседу о том, как я, как мама, как все вообще и ни слова о том, где пропадал все это время. Так, словно и не было этой проклятой паузы. И что же я? Стала настаивать, требуя мне сказать — где его черти носили? Нет! Все, на что меня хватило, это просто задать один вопрос: «Ты в порядке?» и услышать фальшиво оптимистичное заверение, что все просто офигеть как замечательно. Ложь. От первого слова и до последнего. Но кто я ему такая, чтобы требовать откровенности? Официальная ревнивая подружка, устраивающая истерики на пустом месте? Гражданская жена, имеющая право на отчет, потому что сходила с ума от беспокойства? Нет, это точно не про меня. И эта его наигранно-оптимистичная манера общения после длительного молчания была более чем красноречива. Тогда, той нашей ночью перед отъездом, мне он показался настолько открытым передо мной, что первая же нотка лжи в его словах словно подломила мой позвоночник. Я просто не могла поверить в эту жестокую перемену после всего, что было, после этих звонков, после стольких дней безмолвия… Позвонить только для того, чтобы бодро врать мне, тогда как я даю шанс сказать правду? Даже при полном отсутствии каких-то ожиданий относительно него это причиняло боль. А значит, на самом деле я малодушно закрываю глаза на очевидное и слишком преуменьшаю то, что хочу от Арсения гораздо большего, чем готова озвучить вслух и признать в мыслях?

Я постаралась свернуть разговор, чтобы не сорваться и не начать требовать ответов или просто не наорать на Арсения. Потом мысленно навешала себе отрезвляющих подзатыльников. Веду себя, как ребенок, в самом деле. Ну что за чрезмерные реакции? Он мне что, в любови до гроба клялся? Просил руки и сердца, гарантировал вечную преданность, и что будет делиться радостью и горем? Нет. Все, что было, это несколько туманных фраз, в которых может быть скрыто море смысла, а может его и не быть вовсе. Ни обещаний, ни обязательств. Что же тогда я так реагирую? После первой вспышки на сердце отлегло. Жив, утверждает, что здоров и в порядке, и слава Богу. По крайней мере, по этому поводу я могу перестать дергаться. А с остальным разберемся при встрече. Думаю, мне хватит одного пристального, лишенного эмоций взгляда, чтобы понять, как все обстоит между нами.

Дни шли, мама быстро шла на поправку, хотя давалось это нелегко. Мне едва удавалось каждый раз сдерживать слезы, наблюдая, какой болью ей обходится любая крошечная победа над болезнью. Все — начиная от разработки одеревеневших мышц и глубокого массажа до первых неуклюжих и неуверенных движений рукой или попыток с моей помощью встать с кресла — было жутко мучительно. Но в маме, всегда предпочитавшей смириться и не бороться с жизнью, вдруг проснулась мощная, неукротимая жажда выздоровления. Она с упорством, граничащим почти с одержимостью, пробовала снова и слова. И я хоть и просила ее жалеть себя, но готова была помогать и поддерживать это яростное стремление вернуть себе контроль над предавшим телом. Мы делали первые шаги, обе дрожа и обливаясь потом. Мама от усилий, я от душащего беспокойства за нее. Потом, задыхаясь, смеялись, добредя до ближайшего дивана в коридоре, не говоря ничего, но обмениваясь по-настоящему счастливыми взглядами, потому что каждый раз это ощущалось триумфом. Когда дядя Максим приехал снова навестить нас спустя неделю, он был поражен тем, насколько лучше стало маме, и я видела, как блестят его глаза надеждой и неподдельной радостью. Но она быстро угасла, когда мама решительно отвергла его предложение сменить меня на несколько дней.

— Нет, Максимушка, — мягко, но настойчиво произнесла она. — Со мной Василиса останется!

— Мариш, родная, Василисе же отдохнуть тоже надо! — взгляд, который мужчина бросил на меня, был прямо умоляющим. И от этого я почувствовала себя снова неловко и, извинившись, ушла в коридор, давая поговорить наедине.

Мы не обсуждали с мамой вопрос моей смены, но, очевидно, она этого не хотела, а значит, были причины. Я была совсем не против и дальше остаться. За это время мы с мамой стали ближе, чем за все прежние годы, понимали друг друга, просто обменявшись взглядами, и мне было немного страшно потерять этот контакт так скоро. А что касается Арсения… Мы продолжали каждый день общаться по телефону, хотя это и близко не напоминало те срывающие крышу разговоры в прежние дни. Было похоже, что между нами сама собой сформировалась некая негласная договоренность не обсуждать пока собственно нас, и мы оба ее придерживались. Чем больше проходило времени врозь, тем спокойней и тише становилось у меня в душе. Я старалась убедить себя в мысли, что, хоть как любовники мы закончили свое существование, но это не должно как-то повлиять на общую атмосферу в семье. Мы два взрослых человека, а значит, временное сближение, а потом его прекращение не должно вернуть нас в состояние холодной войны, длившееся годами. Я точно к этому возвращаться не намерена. Хотя иногда, когда я лежала перед сном в постели, держа в руке телефон, мне казалось, что на самом деле это мое видимое успокоение — просто ледяная корка над готовящимся к эпичному взрыву вулканом. Накрывало секундное желание набрать Арсения самой и потребовать ответов. Просто взять и проорать: «Скажи, что дальше? Кто мы друг другу? Кто я тебе? Что я для тебя?!». Но, конечно, я этого не делала. И при каждом его следующем звонке мы почти непринужденно болтали, о чем угодно, только бы не касаться этой темы.

Дядя Максим стремительно вышел из палаты и сверкнул на меня глазами, в которых явственно читались гнев и даже обида.

— До свидания, Василиса, — достаточно вежливо и сдержано буркнул он и, чуть замешкавшись, будто что-то хотел сказать, но передумал, мужчина все же развернулся и порывисто зашагал по коридору.

— Мама вас очень любит, вы ведь знаете!

Дядя Максим затормозил и оглянулся. Теперь я видела уже скорее огорчение на его лице, нежели злость.

— Любит. Однако же гонит, — вздохнув, ответил он и быстро ушел.

— Мам, почему? — я застала ее неотрывно смотрящей в окно, а по щекам катились слезы.

— Я так по нему скучаю… У меня каждая клетка рвется по нему, дочь! — всхлипнув, ответила она.

— Ну, тогда почему не позволила сменить? Я бы не обиделась, честно! Я же понимаю, что вам вместе побыть надо.

— Нет, котеночек! — замотала мама головой. — Он будет жалеть меня. Я его как себя знаю. Он же ни секунды не сможет смотреть, как мне больно, и будет стараться все делать за меня, оберегать.

— Так ты меня оставила, потому что я у тебя жесткосердечная дочь и спокойно переношу твои мучения? — я попыталась пошутить, но, судя по укоризненному маминому взгляду, неудачно.

— Нет, что ты. Но нам, женщинам, проще понять и примириться с неизбежностью боли, мы ее терпим и преодолеваем, осознавая, что она просто часть нашего пути. А мужчины… у них это по-другому. С болью они либо яростно борются, не желая признавать частью процесса, особенно когда это касается их близких. Либо ломаются, гробят себя в отчаянии, с которым не могут совладать или отстраняются, становясь недоступными.

— И что, по-твоему, сделает дядя Максим?

— Сожжет себя. Дотла сожжет.

— Он очень сильный, мам. Может, зря ты так?

— Вот именно, Васюня, что сильный и будет, глядя на меня, над собой измываться. Пока совсем сердце не порвет. Он же не мальчик уже. А не дай Бог что с ним… Я же не смогу… без него. Совсем. Мы сами справимся, дочь. Ведь справимся?

— Конечно! Я за любое твое решения, мам.

Дни летели очень быстро, наполненные борьбой с маминой болезнью, работой над костюмами в каждую свободную минуту, ежедневными разговорами с Арсением, в которых мы, казалось, будто продолжали балансировать в некой зоне невесомости, в которой главное правило с обеих сторон — никак не касаться и не показывать чувств, и переговорами с Кириллом. Которые, к слову, почему-то становились все реже и короче, причем, совсем не по моей инициативе. Нет, он никогда не отмахивался от меня, ссылаясь на занятость или усталость, но упорно избегал моих расспросов о причинах его напряженности, не ощутить которую я не могла. Со своей же стороны я не была готова отвечать на его вопросы о дальнейших планах насчет Арсения, просто потому что сама еще не знала, как все обстоит. И обычно тактичный и прекрасно чувствующий меня Кир почему-то злился и почти требовал от меня ясности. И эти непривычные для него несдержанность и нервозность беспокоили меня, наводя на невеселые мысли о его общем состоянии. В итоге между нами медленно и неумолимо словно вырастала стена, не из той еще, что непроницаема, но уже достаточно ощутимая. В общем, у меня нарисовалась еще одна личная проблема, которую предстояло решить, как только представится такая возможность.

***

— Ну что, Мариночка, голуба моя, смотрю, вы совсем уже готовы покинуть нас, — радостно улыбался нам Олег Викторович, наш лечащий врач. — Не могу сказать, что сожалею и хочу видеть вас вновь. Только не здесь и не в качестве моей пациентки!

Мы с мамой понимали, что, скорее всего, именно эти слова доктор говорит, наверное, всем, кто готовится к выписке. Но какая, собственно, разница, сколько раз и кому сказаны слова, если они продолжают дарить надежду и оптимизм раз за разом.

— У нас есть два дня на последние обследования и анализы для выработки полных индивидуальных рекомендаций по дальнейшему лечению. Но, в общем и целом, уже можете собирать чемоданы, так сказать! Ну, ладненько, красавицы мои, я побежал, с минуты на минуту должны подвезти нового пациента, между прочим, вашего, так сказать, земляка, из вашего же города. Пойду встречать!

Олег Викторович стремительно покинул нас, на прощание комично подмигнув.

— Ой, котеночек, два дня! — мама, раскрасневшись, как подросток, прижала дрожащие руки к щекам. — Как же я по дому соскучилась! Мне прямо на месте не сидится, давай погуляем, а дочь?

— Мам, погуляем, конечно, только прошу тебя, спокойно! — я мягко положила руки на ее плечи. — Не хватало еще, чтобы давление скакануло от радости.

— Можно я пешком попробую? — просительно посмотрела на меня мама, и я заколебалась. Да, мы уже проходили весь коридор до выхода в парк, и даже, доехав туда на коляске, немного походили по аллее, но решиться совсем отказаться от кресла я считала поспешным.

— Ма-а-ам, давай не будем так торопиться, ладно? — она вздохнула, как огорченный ребенок, но кивнула.

Выкатившись в коридор, мы вынуждены были посторониться, потому что навстречу двигалась каталка с лежачим больным, которую сопровождал наш Олег Викторович, а рядом с папкой документов в руках вышагивала высокая изящная женщина. Мне понадобилась секунда, чтобы узнать в ней ту самую докторицу — травматолога, как ее там… Люсю. Она сменила цвет волос, и сейчас на ней были очки в тончайшей оправе, придающие гораздо более профессиональный вид, чем в тот наш визит в травматологию, когда она откровенно вешалась на моего Арсения. Хотя взгляд ее остался прежним — голодным, цепким, хищным, как у существа, что находится в постоянном поиске новой жертвы. Она меня тоже узнала почти моментально, но даже не сбилась с шага и не кивнула, хотя и глаз не отвела до тех пор, пока они нас не миновали.

— Замечательно и очень профессионально с вашей стороны, коллега, лично проводить своего пациента к нам, — вещал Олег Викторович, кажется, совершенно растаявший перед красавицей. — Никто лучше вас не посвятит меня в особенности травмы и динамику выздоровления…

Дальше я уже не расслышала слов, а только чувственный смех и звучание голоса что-то ответившей ему Люси.

— Все-таки какие они тут молодцы, — вздрогнула я от маминого голоса. — Только подумать, что меня месяц назад сюда тоже привезли лежачей, словно овощ. Но сейчас все в прошлом, и, надеюсь, больше такое не повторится!

Она, видимо, сочла нашу остановку эмоциональной реакцией на воспоминания. Воспоминания были, но немного не те. Я встряхнулась, и мы зашагали дальше.

— Мам, овощ — это дурацкое сравнение!

— Зато отражающее действительность!

Спустя час неспешной прогулки и в коляске, и пешком мы притормозили около сидящего на лавочке пожилого мужчины, судя по одежде тоже пациенте. Он задал маме какой-то вопрос, и у них завязалась беседа, в которую я не вслушивалась, потому что заметила в конце аллеи Люсю, явно направляющуюся в нашу сторону. Она уже сняла халат и осталась в элегантном коричневом платье с белыми акцентами, которое делало ее подтянутое гибкое тело еще совершеннее. И я ничего не могла поделать с тем, что меня бесило в ней все. И эта ее кошачья чувственная походка, и уверенно, почти нахально вздернутая голова, и взгляд вкупе с самоуверенной улыбкой, словно она королева мира. Это что во мне говорит — ревность или зависть?

— Добрый день, — поздоровалась она, чуть растягивая гласные, что, очевидно, казалось ей самой соблазнительным. По мне так нет. Больше похоже на то, что у нее язык заплетается. Ладно, ладно, допустим, я стервозничаю.

— Добрый, — я посмотрела на маму, все еще увлеченную беседой, которая, похоже, и не заметила появления нового лица.

— Могу я с тобой поговорить? — продолжила Люся.

— С вами! — тут же подчеркнула дистанцию я, и глаза женщины недобро прищурились. — Есть о чем?

— Ну, общий предмет для разговора у нас точно есть. Как-никак пришлось разделить одного любовника, — я оглянулась на маму и была рада, что та ничего не услышала.

— Мам, я тут рядом! — сказала и пошла вперед по аллее, предлагая этой болтливой дуре или идти со мной, или проваливать к черту.

Развернувшись через пару десятков метров, я уставилась на нее.

— То есть вам, доктор как вас там, кажется нормальным вот так явиться и обсуждать свою и мою личную жизнь перед пациентами?

— Ну, твоя мать и тот дядечка не мои пациенты, так что не вижу проблемы, — цинично отмахнулась она, вызывая у меня уже не ревность, а, скорее, отвращение.

— Очевидно, соблюдение моральных норм в связке доктор-пациент вообще не ваша сильная сторона, — сказав это, я, однако, одернула себя, конфликт мне здесь и сейчас вообще не нужен.

— Ух ты, Господи, у милой девочки прямо-таки есть зубки. Тупенькие, правда, как и она сама, но есть! — ехидно скривилась моя собеседница.

— Что вам нужно? Вы не тот человек, с кем я хотела бы проводить хоть одну лишнюю минуту, — я сложила руки на груди, отказываясь поддаваться на провокации.

— Да лишних и не надо. Со мной и, тем более, с Арсом. Это не пойдет тебе на пользу, де-е-еточка! — опять потянула слова Люся.

— Мне это воспринимать как угрозу, те-е-етенька? — ответила я, стараясь не вкладывать никаких эмоций.

Люся чуть дернула головой, справляясь со своим раздражением.

— Боже упаси! Я тебе добра хочу, милая, — она упорно «тыкала» мне и скорчила гримасу, которая, наверное, в ее понимании олицетворяла сочувствие, но, на мой взгляд, больше напоминала боль от геморроя. Хотя я ведь не доктор, откуда мне точно знать? Но с закипающей желчью ничего поделать не могла.

— Кстати, если ты пытаешься мне намекнуть на мой возраст и идущий с ним в комплекте опыт, то зря стараешься. Возможно, и есть мужчины, которые ведутся именно на чистоту и невинность, у тебя на лбу написанные огромными буквами, но Арс точно не из них, — она, говоря это, упорно пыталась поймать мой взгляд, но я смотрела только на маму и ее пожилого собеседника.

— Очевидно, у вас совсем плохо с чтением по лицам, если я могла вам показаться невинной. И я все еще не услышала ничего о том, к чему, собственно, сам этот разговор.

— Детка, если Арс немного повалял тебя по постели, это не значит, что хоть как-то затронул твою невинность по-настоящему, или ты хоть сколько узнала, каков он на самом деле. С такой, как ты, он никогда не сможет быть собой. Думаешь, он романтичный любовник, только и мечтающий ласкать тебя робко и трепетно? Нет! Он реально безбашенный похотливый зверюга. Самец, который трахает, жарит, натягивает, долбит, но никак не занимается любовью. Требовательный, жадный, желающий иметь тебя так жестко и туда, куда ему нужно. Он был с тобой таким?

Моим щекам стало горячо от кратких острых воспоминаний, и я мгновенно разозлилась на себя за то, что наверняка покраснела, выдавая себя Люсе. Каким был со мной Арсений? Жадным и требовательным? Да. Похотливым и ненасытным? Однозначно. Был ли он жестким во время секса? Возможно, почти на грани. Но при этом была и неистовая нежность, и забота о моем удовольствии, на грани его собственного самоистязания. Каждую минуту нашей близости я все время ощущала, что получаю в разы больше, чем отдаю. И даже если это не так, и я просто действительно ни черта в этом не понимаю, то отказываюсь думать об Арсении, как о какой-то эгоистичной скотине, занятой только своим удовлетворением и использующей мое тело как вещь или инструмент. Этого он не дал мне почувствовать ни разу, так что пусть Люся катится со своими характеристиками!

— Судя по тому, как ты зависла, с этой его стороной ты не знакома, — ухмыльнулась женщина, истолковав мое молчание в свою пользу.

— А судя по вашей пламенной речи, вы только с этой его стороной и знакомы! Хотя знаете, что я поняла об Арсении? Каким бы он ни был, но старается дать партнерше именно то, чего она сама желает. Он какой угодно, но не эгоистичный! А значит, вы получали его таким, каким хотели, так что нечего называть его животным, если только как похотливое животное он вам и был нужен! Это ваша сторона медали, а не его и не моя!

— Это не его сторона, это он как есть, идиотка! — зашипела Люся, подаваясь ко мне. — И ты даже наивнее, чем мне подумалось, если совершенно не видишь этого. Такой, как ты, не место рядом с ним! Как и Арсу с тобой! Даже если сейчас он влюблен и пытается показать себя не тем, кто он есть, то вскоре это притворство начнет тяготить его. Ты из возлюбленной станешь камнем на шее. Кандалами на руках и ногах. Готова к этой роли? А к тому, что рано или поздно он вернется ко мне? А я ведь приму и дам все, что ему на самом деле нужно! И тебе придется привыкать к моему запаху на его одежде и коже. Я не против делиться, а ты?

Она отстранилась и горделиво выпрямилась, улыбаясь с торжеством. А я вдруг совершенно отчетливо, как сквозь увеличительное стекло, увидела, насколько все, что она говорит и изображает тут передо мной, фальшиво. Все в этой женщине было сейчас пропитано ее усилиями изобразить ту уверенность, которой не было и в помине. И от этого понимания вдруг все мои эмоции сошли на нет, оставляя почти полную ясность.

— Знаете, что я слышу в каждом вашем слове — отчаянье! И таких, как вы, за годы жизни рядом с Арсением я видела слишком много. И мне вас жаль, так же как было жать всех до вас. Если я что и знаю точно об Арсении — он никогда не возвращается! Не делал этого раньше и не думаю, что это изменилось сейчас, когда мы с ним вместе! Поэтому просто идите своей дорогой, с ним вам больше никак не пересечься.

— Не смеши, детка! Тебе нечем удержать такого мужика. Хочешь увидеть его настоящего? Могу показать, у меня есть записи на долгую память, — Люся выдернула из кармана платья телефон и стала судорожно что-то искать в нем.

— Я не собираюсь смотреть ваше личное домашнее порно, — отмахнулась я.

— Почему? Боишься увидеть правду? Такого Арса, как он есть? — из телефона послышался грубый хриплый голос Арсения и его надсадное дыхание.

Я хотела отшатнуться, но Люся, словно клещ, повисла у меня на локте и ткнула в лицо экраном.

— Вот, смотри! Это ему нужно!

«Быстрее… глубже… твою ж мать, Люся, хватит тормозить!» — агрессивно зарычал Арсений на видео и выругался: — «Ты будешь сосать или играться со своим гребаным телефоном?!»

Только секунду я смотрела на снятое снизу искаженное лицо Арсения, на вздувшиеся лоснящиеся от пота мышцы его груди и рук, когда он явно без особых церемоний помогал женщине ублажить себя, а потом рванулась из хватки, отказываясь это видеть. Меня накрыло омерзение, но не к Арсению, который был там совсем не таким, каким был со мной, а к женщине, что выворачивает их прошлые интимные тайны наружу подобным образом. То, что было на этой записи, касалось только их двоих, а я, увидев это даже мельком, почувствовала себя какой-то извращенкой, подглядывающей за тем, что для моих глаз не предназначалось.

— Что же ты, не готова увидеть, как любит наш мужчина на самом деле? — язвительно захихикала Люся. — А зря. У меня много есть такого. Захочешь взглянуть — только скажи. И чтобы ты уж совсем не питала иллюзий, знай, что Арс приходил ко мне на перевязки, причем регулярно. Хотя одними перевязками и уколами мы, само собой, не ограничивались.

Так, если в этой информации и есть доля правды, то я поговорю об этом и, возможно, весьма нелицеприятно, но не с ней, а с Арсением.

— Скажите, на этом видео он вас принуждает? — резко спросила я.

— Что? — опешила женщина. — Нет, черт возьми! Мне это нравилось!

— А вообще-то Арсений когда-то делал что-то, чего не хотелось именно вам? — продолжала откровенно давить я.

— Да с чего бы? Ты что, совсем не соображаешь? Нам обоим это нравилось, мы идеально совпадаем в этом! Только я могу дать ему то, что он хочет! Я! А ты просто… — снова завела свою песню она, но я не собиралась больше слушать и оборвала:

— Люся, неужели вы не видите, насколько жалки сейчас? Где ваше самоуважение? Нет никакого нашего мужчины. Есть только мой мужчина — Арсений Кринников, и какое бы сочувствие и сожаление вы у меня не вызывали, делиться ни с вами, ни с кем другим я не намерена. На этом все! — я просто отказывалась признавать, насколько мое предъявление прав на Арсения может оказаться далеким от действительности. В любом случае, может, он уже и не мой, но и не ее уж сто процентов. Арсений не возвращается.

— Глупая мелкая сучка! Ты! — гневно ткнула женщина в меня дрожащим пальцем. — Тебе не удержать этого зверя, не приручить! И когда он через тебя переступит, вот тогда и посмотрим, кто из нас жалок!

— А я и не имею дела со зверем. Предпочитаю человека и мужчину! — ответила, хоть и понимала, что за пеленой своей ярости эта женщина меня уже почти не слышит.

— Не смейте приближаться ко мне и, тем более, к моей маме, иначе я немедленно позову охрану, — я указала в сторону силуэтов охранников, уже и так явно заинтересовавшихся нашей оживленной беседой и подошедших ближе. У нас была договоренность не особо светиться в мамином поле зрения, но когда уже очевидно, что что-то происходит, договоры в сторону.

— Когда Арс с тобой наиграется в хорошего мальчика, никакие охранники тебе не помогут! — выплюнула ядом мне в спину Люся, но я даже не оглянулась на нее.

— Васюнь, все в порядке? — спросила мама, когда я почти подлетела к ней. — Ты бледная!

Сердце колошматило в груди, как сумасшедшее, и общего впечатления от разговора еще не было, только противный осадок горечи. Да, я понимала, что такая вещь, как встречи и расставания, неотъемлемая часть отношений, и частенько они бывают, мягко говоря, неприятными. И это даже не с Арсением связано, подобное происходит хоть раз в жизни любого человека. Просто как-то до этого мне никогда не случалось быть лицом вовлеченным. Тогда с Марком все обошлось без осложнений, и дело не в том, что я сбежала, даже если бы осталась, я бы не стала преследовать и устраивать сцен.

— Котеночек?! — позвала мама, и я постаралась выкинуть из головы и саму Люсю, и те мысли, что она нарочно или случайно заронила в мою голову.

— Все хорошо, мама! — выдавила я из себя улыбку и продолжила как можно бодрее: — Пойдем уже обратно. Пора бы нам поесть!

Мама какое-то время еще сидела и внимательно смотрела на меня, обернувшись через плечо, пока я катила кресло.

— Ты же мне не скажешь, что это за девушка? — со вздохом спросила она, и мне стало стыдно, будто я, закрываясь вот так, своими руками разрушаю то хрупкое доверие, что установилось между нами за эти недели в реабилитационном центре.

— Она знакомая Арсения, — честно сказала я, хоть и было противно признавать сам факт их связи, хоть и прошлой.

— Ах, это… — мама молчала какое-то время. — Вася, а ты знаешь, я всегда была почти уверена, что вы с Сеней нравитесь друг другу, только очень упрямые, чтобы хотя бы подружиться.

Ох, мама, эта информация немного устарела и даже более чем.

— Ну, зато сейчас никаких проблем с дружбой у нас нет. Я же тебе говорила, что мы прекрасно ладим.

— Говорила. Но я так привыкла к вашей вечной войне, что не поверю, пока своими глазами не увижу, — покачала мама головой.

— Скоро и увидишь!

— Ох, — мама опять прижала ладони к лицу, — скорее бы! Как же я домой хочу.

И я тоже, вот только понятия не имею, что меня там ожидает.

Через два дня утром мама была как на иголках и буквально не могла усидеть на месте, ожидая приезда дяди Максима за нами.

— Васюнь, я, правда, лучше стала выглядеть? — смущаясь, спрашивала она в который раз.

— Как будто ты хоть когда-то выглядела плохо, и даже если так и было бы, дядя Максим это бы не заметил, — немного поддразнивала ее я, снова расчесывая ее потрясающие волосы. Заметив несколько серебристых волосков, которых не было раньше, закусила губу, потому что сердце защемило не болезненно, а немного тоскливо, просто от сожаления в очередной раз, сколько же времени и жизненных важных моментов было нами упущено. Вдруг невыносимо захотелось сесть перед ней, взять ее ладони в свои и рассказать все-все. Открыться полностью, буквально исповедоваться, не утаивая от нее ни одной детали, позволяя увидеть больше собственных чувств, чем даже готова видеть сама. А потом спросить, как мне быть, как повести себя при встрече с Арсением, взывая к ее жизненной мудрости в том аспекте жизни, в котором я абсолютный ноль.

Дядя Максим буквально влетел в двери нашей палаты, и мама вспыхнула, загораясь ему навстречу с такой силой, что мои собственные проблемы моментально померкли в этом сиянии. Она медленно поднялась ему навстречу и с гордостью посмотрела в глаза. И это было не из разряда: «Вот смотрите все, какая я героиня!», а словно мольба: «Я так старалась, гордись мною, пожалуйста!»

— Девочки, здравствуйте, — мужчина светился не меньше в ответ на мамину радость, и хоть и обращался к нам обеим, но видел только ее. Смотреть на них, настолько не могущих и не желающих прятать взаимные эмоции, было так необыкновенно для меня. Их нисколько не скрываемая тягу друг к другу не напрягала и не заставляла смутиться так, как обычно это бывает, когда мои ровесники откровенно лапают друг друга глазами или зажимаются на людях, просто потому, что, наверное, сам заряд этого зрелища и его внутренняя наполненность были абсолютно иными.

— Так, я выписку уже забрал, — бодро сообщил дядя Максим. — Ну, в общем, спасибо этому дому, но пошли мы к другому! Сеня, сумки все забери!

Мужчина нагнулся и с легкостью поднял маму из кресла. Она засмеялась, как девчонка, заливисто и беззаботно.

— Я и сама теперь могу, — возразила она, но совсем несерьезно.

А я уставилась на прислонившегося к дверной раме Арсения, которого не видела почти целый месяц. Внутри творился какой-то сумбур, чувства абсолютно хаотичны и неподконтрольны, и я совершенно не знала, куда девать свои изголодавшиеся по нему глаза и как унять взбесившееся дыхание. Арсений, улыбаясь во все тридцать два, чмокнул маму в щеку:

— Марина, они нарочно все время прятали тебя от меня! Выглядишь так сногсшибательно, что просто сердце останавливается! — сказал он с такой неподдельной теплотой, какой я, наверное, никогда от него не слышала.

Мама, все еще смеясь, обхватила его лицо ладонями и расцеловала.

— Сенечка, сына ты мой! Как же я скучала! — дрогнувшим голосом сказала она.

Когда же Арсений направился ко мне, будто приросшей задницей к подоконнику, я закусила губу и вообще замерла, как животное, попавшее в ослепляющий свет фар. Видела только его, кажется, бесконечно преодолевающего это расстояние между нами длиной в несколько метров. Арсений встал прямо передо мной и обнял, вроде бы по-родственному, но в тоже время его долгий выдох на грани стона в мои волосы и то, как он вздрогнул, прильнув всем телом, а не едва соприкасаясь, были намного красноречивей, чем любые слова.

— Ну, здравствуй, Васюнь, — прошептал он, опуская рот к моему уху и едва дотронувшись чувствительной кожи за ним, и меня как током прошибло.

Чего я хотела? Повернуть голову, вцепиться в его волосы и целовать, целовать неистово, как одержимая, как сто лет голодавшая. Но в следующий момент во мне что-то дрогнуло. И опять потекли нескончаемым потоком вопросы. Что, если ему этого не нужно? Что, если для наших родных это будет чересчур, и они не примут нашей близости? Что, если все слова долбаной Люси об истинной натуре Арсения правда? Вдруг своим порывом я поставлю его в зависимость, заключу в рамки, из которых он уже не будет знать, как вырваться, чтобы это не задело и не причинило боль всем членам нашей семьи. Одним открытым проявлением чувств я могу вовлечь нас всех в некий хитрый лабиринт переплетенных эмоций, из которого выйти будет совсем не просто. А может… может, я просто тупо струсила, спряталась за собственной логикой от чувств. Не важно, но Арсений это почувствовал сразу, и его прикосновение не продлилось дольше приличного для родственников. Он отступил, не глядя на меня, и пошел к сумкам, как ни в чем не бывало, а я тут же натолкнулась на внимательный мамин взгляд, поверх плеча дяди Максима.

— Ну что, семья? Двинули домой? — не столько спросил, сколько утвердил старший Кринников.

— Двинули! — сияя, поддержала его мама.