ГЛАВА 34

Арсений

Кто бы знал, как трудно сделать такую простую вещь — разжать руки и отпустить. Дать уйти, позволить появиться расстоянию, создать дистанцию… Как не назови и с какой стороны не глянь, мне все равно что душу вынимают. Без разницы, что разумом понимаешь, что это временно, все внутри рвется следом. Догнать, схватить, не отпускать… Сказать так много, о чем до сих пор не решился. И не потому что трус, а потому что, может, еще рано, да и язык становится корявой деревяшкой, как только думаю, как подобрать те самые слова. Правильные. Окончательные. Такие, что сотрут все плохое в прошлом, смоют, как штормовые морские волны, все наносное и никчемное и оставят только нас двоих, спаянных накрепко. Вот поэтому я пока выворачиваюсь наизнанку лишь в прикосновениях, это мой единственный способ показать Василисе мою обнаженную душу, ту, что больна ею без всякой надежды на выздоровление и живет лишь мечтами, в которых мы уже не враги и не случайные любовники, а много, много большее. Совру, если скажу, что четко представляю, каково это — быть с ней всегда, но это ведь уже ничего не значащие частности. Прикрываю глаза и неистово клянусь самому себе, что скажу Василисе все как есть, как только вернется, выложу прямо, и пусть делает с этим, что хочет. Ну, не держится все, что к ней чувствую, внутри, раздирает меня, бесит, когда в ее словах или жестах проскальзывает этот едва заметный, но постоянный намек на то, что она точно знает — происходящее сейчас мимолетно. Это каждый раз как хлесткая пощечина, только ощущается она не на лице, а прямиком на сердце. И я проглатываю их одну за другой, понимая, что заслужил. За то, как вел себя раньше с моей Васькой, за то, скольких женщин заставил в свое время пройти через это. Вот уж верно, пока не испытаешь на своей шкуре, не поймешь, как больно и даже унизительно понимать, что ты для кого-то лишь временное пристанище. Да, вполне возможно, многие из моих партнерш тоже не видели во мне постоянный причал, но лгать себе нет смысла — так было далеко не всегда. Теперь я знал все это с той, другой стороны, на которой надежда на большее никак не хочет умирать, несмотря на любые слова, договоренности и даже точную уверенность, что с тобой этот человек не останется ни за что. Да уж, вот такая она причудливая эта самая надежда. Самая великая и неубиваемая и в тоже время самая жестокая штука в жизни. И от осознания, сколько чужой боли и обид я с легкостью оставил за спиной, у меня кишки узлом сворачиваются. И это то, что уже никогда не исправить, назад не отмотать. Но я больше не собираюсь отмахиваться от чувства вины. Возможно, когда-нибудь я пойму, как отмолить все свои грехи, иначе так и буду вечно бояться, что они мне аукнутся потерей моей единственно необходимой женщины. Но об этом я подумаю потом, а сейчас… Последний раз вдохнуть запах волос, уткнувшись в них лицом, наплевав на взгляды окружающих, захапать всю руками, никого не стесняясь, клеймя сознание тем, как именно она ощущается, и умоляя Ваську запомнить собственную близость. Пропитаться насквозь ее утренним теплом, проорать каждой клеткой: «Нуждайся во мне, всем святым заклинаю, нуждайся, как я в тебе!!». А потом неизвестно где найти силы с улыбкой разжать руки и пожелать счастливого пути. Как же это, сука, невыносимо! Неужели, если любишь, приходится жить с этим постоянно?

Как только машина, в которую я усадил Василису, в сопровождении еще одного джипа покинула офисную парковку, я стал сдувшимся воздушным шаром. Сразу ощутил и боль в руке, и то, насколько измотала меня наша бессонная ночь, когда я не мог сомкнуть глаз, потому что голод по моей Ваське никак не утихал. Он только разгорался жарче, выжигая меня без остатка, и черта с два я хотел это прекратить. Я просто не мог остановиться. Вел себя, как одержимый, но управлять этим как-то было выше моих сил. Даже когда видел, что изматываю ее, все не выходило найти тот предел, за которым будет достаточно хотя бы на ближайшее время. Ни тело, ни разум не хотели просто отключиться, остановиться, прерваться хоть на минуту. Оторвать свои жадные руки от Васькиной кожи было все равно, что отдать приказ легким больше не вдыхать, а сердцу не биться. А я как-то не йог и не волшебник, чтобы с легкостью проделывать такие фокусы. Зато сейчас, когда причина моего экстремального безумия пропала из виду, чудодейственный источник энергии внутри иссяк. Накатило безразличие и сонливость. Я знал, что это на долго, и сейчас самым лучшим будет просто выспаться, да только в планы это не входило.

— Шеф, выглядишь не очень. Может, в больничку надо? — спросил Витька Солодов, с сочувствием глядя на меня.

— Ничего ты не понимаешь! — попытался отмахнуться я. — Я выгляжу счастливо!

— А, ну да… счастливо-задроченно, — буркнул он, и остальные фыркнули.

— Ладно, прав ты. Давайте в больницу, по дороге мне расскажите, что там в доме было, а потом съездим, глянем туда, — согласился я. — Только душ приму.

— Тебя еще мужики из УВД просили заехать и дать пояснения по поводу случая на дороге. Им же нужно все правильно оформить с нападением на дом. А то наших заявлений вроде как недостаточно, мы же не владельцы порченого имущества.

— Да, я в курсе.

Смывать с себя запах Василисы казалось каким-то кощунством, но деваться некуда. Повязку я содрал еще ночью, и рана выглядела вполне себе ничего, учитывая, сколько я напрягал руку за последние сутки. Я так и не узнал у Василисы, кололи ли мне антибиотики, пока я валялся в доме Лесиных родителей, но, судя по тому, что воспаления не наблюдалось, вполне может быть.

Пока я принимал душ и переодевался, Марк так и не объявился. Может, опять напился и не проспался еще, а может, просто передумал, и вчерашняя храбрость и благородство улетучились вместе с коньяком из крови. Сказал мужикам, если все же нарисуется, то пусть дожидается уже когда приеду.

По дороге в больницу мне кратко, но информативно рассказали, что случилось в наше отсутствие. Кстати, заодно и выслушал, как, с их точки зрения, выглядела организованная дамами моя эвакуация из дома и насколько убедительна была Василиса, предъявляя права на мое бессознательное тело.

— Что, так и сказала, что отцу на вас настучит, если не послушаетесь? — давя улыбку, переспросил я. И это Васька, которая в жизни не жаловалась?

— Ага. А еще объявила себя единственной дееспособной правительницей на данный момент. Но если честно, я в тот момент был прямо уверен, что, откажи ей, и она бросится, как дикая кошка, глаза нам за тебя выцарапывать! Сразу момент в «Аватаре» вспомнил, когда эта девчонка синяя за своего мужика дралась с этим уродом в роботе. Аж мурашки по коже, чесс слово, шеф. Твоя так на нас глазами сверкала, что впору обделаться, — пробухтел Молотов. — Вот ни разу не смешно было. Как нам ее унимать тогда пришлось бы? Поймать и к стулу скотчем примотать? Наставила бы себе синяков, а ты бы потом нам скальпы поснимал.

— Да, ладно, не все так запущено, — усмехнулся я в окно.

— Шеф, да запущенней некуда, — почти без улыбки глянул на меня Леха в зеркало заднего вида.

После нашего фееричного отъезда мои ребята через время вызвали полицию и зафиксировали факт взлома и все как положено, а потом демонстративно расселись по машинам и разъехались, оставив в доме включенными свет и телек. А как только окончательно стемнело, вернулись со стороны пляжа и устроили засаду во дворе. Когда пятеро в масках прокрались в дом, их впустили, а потом повязали и сдали властям вместе с их богатым арсеналом. И сейчас ребятки парятся в нашем СИЗО в ожидании своей дальнейшей судьбы. И я очень хочу упросить знакомых оперов дать мне возможность пообщаться с ними с глазу на глаз и, может, договориться быть поумнее и посговорчивей. Но там уж как пойдет. Если повезет, все обернется так, что и не понадобится мне Марк с его убойной инфой. Что-то мне не очень хочется после понять, что помог ему всю жизнь испохабить одним импульсивным и необдуманным решением, принимать которые мы были когда-то оба мастера.

Я очень надеялся не столкнуться с Люсей в этот раз и обойтись визитом в процедурную, но, как говорится, не тут-то было.

Не прошло и минуты, как я уселся на кушетку, и Люся влетела в двери, улыбаясь мне открыто и лучезарно, будто и не спускала с меня шкуру живьем взглядом в прошлый раз. Выглядела она превосходно, как всегда, и пошла по кабинету, дразняще покачивая бедрами.

— Леночка, пойди погуляй. Я сама тут, — бросила она почему-то резко покрасневшей сестре, и та быстро выскользнула за дверь.

— Арс, выглядишь неважно, — промурлыкала Люся и склонилась над моей рукой. — Почему пропустил перевязки и уколы?

— Были обстоятельства, — неопределенно пожал я плечами.

Люся погремела чем-то, пока я пялился в потолок, отмечая, однако, краем глаза, что она то и дело косится на меня. Быстро уколов меня и наложив повязку, она опять отошла и, отвернувшись, завозилась с чем-то.

— Это все? Могу я идти? — сбежать хотелось и как можно быстрее, потому что в воздухе отчетливо пахло неприятностями.

— Минутку, солнце мое, — голос еще мягче и обольстительней, чем раньше.

— Знаешь, тебе стоит перестать называть меня так, — нахмурившись, сказал я. — Особенно прилюдно.

— Ты имеешь в виду при твоей как бы «сестре»? — хмыкнула Люся. — У вас, оказывается, богатая история в прошлом. Половина города уверена, что она тебе прохода не давала, а вторая — что ты по ней сох много лет подряд. Думаю, второе совсем уж фантастика.

Я не хотел обсуждать с ней ничего, касающегося Василисы, и поэтому, раздраженно выдохнув, отвернулся к двери. В этот момент Люся положила руки мне на плечи, оказываясь прямо передо мной в распахнутом халате, под которым была совершенно обнаженной, и, воспользовавшись моим замешательством, просто скользнула мне на колени. Прильнув всем телом, она стала целовать мой подбородок и шею и, постанывая, тереться, как одуревшая кошка.

— Арс, солнце мое, как же я тебя хочу! — горячо шептала она у моего горла и торопливо старалась пробраться алчными пальцами под одежду. — У меня сто лет никого не было… Нам же было классно вместе… Давай снова… хоть иногда.

Совсем недолго я позволил ей это, устраивая себе некий тест. Сможет ли другая вызвать во мне нечто, хоть отдаленно похожее на то, что я чувствую, прикасаясь к моей Ваське? Почему-то мне вдруг оказалось важным выяснить этот вопрос окончательно. И я почувствовал. Осквернение. Руки другой женщины на моем теле, там же, где еще недавно меня касалась моя заноза, будто оставляли грязные следы, которые не смоешь так просто. Все во мне было против, отторгало Люсины ласки как что-то чужеродное, неестественное, и не потом что она — это она, а потому что она — не моя Васька. Позволяя этому происходить, я становился предателем. Причем, я не столько предавал Василису, а в гораздо большей степени самого себя и свои чувства к ней.

Крепко взяв похотливо трущуюся об меня женщину за талию, я сдвинул ее с колен и поставил на ноги.

— Люсь, я никогда не возвращаюсь — это раз. И отныне вообще недоступен — это два! — твердо сказал, наблюдая, как опьянение в глазах женщины быстро превращается в злость.

— Вот, значит, как? — вздернула она подбородок, даже не думая хотя бы прикрыться. — А как же с сестрицей твоей сводной? К ней возвращаешься?

— Я не буду ни с тобой, ни с кем другим обсуждать Василису. А тем, у кого сплетни насобирала, посоветуй языки прикусить.

— А то что? Пойдешь их искать и карать?

Я не собирался дальше вести разговор со взбешенной отказом женщиной. Я же не псих, да и свои нервы дороже. Поднялся и пошел к двери.

— Думаешь, ты сможешь жить с такой, как она, Арс? У нее же на лбу написано — чертова невинная принцесска! А тебе нужна шлюха, дикая кошка в постели! Такая же безбашенная, как ты сам! Сколько ты с ней продержишься, пока опять не захочешь быть просто свободным? И что потом? Она выдержит, не сломается, когда ты уйдешь? Черта с два! Тебе я нужна, понимаешь, Я! Я тебе время дала подумать, понять, что лучше никого не будет! Я же тебя насквозь вижу и принимаю таким, какой есть! Для меня тебе не надо будет себя переделывать и стараться быть идеальным, кем-то другим, не собой! Уходи, трахайся с кем хочешь, это твоя натура, только потом возвращайся. Я приму всегда! Со мной ты всегда можешь быть собой настоящим!

Я не хотел даже смотреть на Люсю, которая озвучила все мои страхи относительно себя и Василисы. Она была права, с одной маленькой поправкой. Все мои сомнения в прошлом, и от этих страхов я свободен.

— Нет, дорогая, это как раз с тобой и другими я не был собой. А с ней я настоящий!

— Ты вернешься! — услышал я, закрывая дверь кабинета и не ощущая ничего, кроме облегчения. Никогда я не вернусь.

Стало остро необходимо хотя бы голос Васькин услышать, и я набрал ее номер, не доходя до машины. Она явно была занята и практически отмахнулась от меня, но даже просто от звучания ее голоса в трубке меня попустило.

— Домой? — спросил меня Леха, и я кивнул, размышляя над тем, что было ошибкой вообще приходить сюда, ведь у нас не город, а чертово неиссякаемое месторождение сплетен. Надо поискать какую-нибудь приходящую медсестру или типа того, в конце концов, сейчас любой каприз за ваши деньги.

— Шеф, ты только это… сильно на нас не гневайся, ладно? — немного смущенно пробурчал Леха, избегая встречаться взглядом в зеркале.

— Слушай, я уже прямо боюсь. Неужели все так плохо?

— Ну, как… поправимо, — пробормотал подчиненный и переключился полностью на дорогу.

Во дворе никакого ущерба не наблюдалось, все было нормально, исключая разве что суету снующих туда-сюда людей в строительных робах. Но зато внутри…

— Леха, ты же сказал, что вы их впустили и сразу повязали, — я с тоской обвел глазами разгромленную гостиную. Марина нас убьет!

— Ну, как сразу… дали же несколько минут, чтобы было за что навалять. К тому же они ведь тоже не добровольно сдались. Пришлось повозиться.

— Ладно, ясно, — вздохнул, смиряясь. — Фиг с ним, с этим барахлом. Главное все целы и живы, а тут давно надо было ремонт сделать. В крайнем случае, не понравится хозяйке цвет стен — всегда перекрасить можно и мебель на другую заменить. Ведь так?

Я посмотрел на Молотова в поисках поддержки, но выражение его лица не было слишком ободряющим.

— Ну, чисто теоретически все всегда хорошо заканчивается. Ты главное к самому процессу философски отнесись, — только и нашелся ответить он. Ну да, совет давно и счастливо женатого мужика. Философски — это самое то.

Переговорив с прорабом и наведавшись в свою комнату, я, уходя, остановился перед Васькиной дверью. Вошел внутрь и, не сдержавшись, вытянулся на ее кровати, утыкаясь лицом в подушку, пропитанную едва ощутимым запахом ее кожи и парфюма. Каждая мышца в теле натянулась, а потом бесконечно медленно расслабилась, а внутри стало и тоскливо, и одновременно радостно. Скучаю, как же сильно, и уже сейчас, спустя всего несколько часов. Кто-то позвал меня, и я закончил мою минутку чувственного релакса и пошел вниз.

В УВД ехали в полном безмолвии. В полиции меня встретили знакомые все лица и указали на нужный кабинет опера, которому досталось расследовать мой случай. Остап Ремарчук — хороший мужик, честный и принципиальный лет на пять старше меня, и мне не раз случалось пересекаться с ним по делам.

— Привет, Арс, — крепко пожал он мне руку и кивнул на стул. — Где ж ты пропадал?

— Да были проблемы с самочувствием. Пришлось отлежаться.

— Плохо это, мужик, — нахмурился он, усаживаясь напротив и готовясь записывать мои показания. — Надо было тебе первым делом к нам лететь. А теперь по закону ты у меня подозреваемый и по довольно тяжким статьям. Если действовать по правилам, я тебя вообще закрыть должен.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот что! — он кинул мне через стол несколько скрепленных между собой листов. — Ознакомься.

Я быстро пробежал глазами текст, в котором весьма грамотно и дотошно мне предъявляли нападение, намеренное создание аварийной ситуации, приведшее к собственно ДТП, повлекшему тяжелые травмы, с последующим оставлением в опасности пострадавших.

— Очень интересно! — ухмыльнулся я, читая о том, как злостно напал на дороге на ничего не подозревающих граждан из-за того, что они случайно подрезали меня, преследовал, как натуральный маньяк, притирая, стараясь вытеснить с полосы движения и выкрикивая угрозы, и они даже были вынуждены применить оружие, потому как остановить меня не было никакой возможности. Но это им, типа, не помогло, и в итоге они все же оказались сброшены с дороги, чудом выжили, благодаря подушкам безопасности, и сейчас интенсивно лечатся от последствий.

— Надо тебе срочно встречку писать, — нахмурился Остап. — Но сразу скажу, что первое заявление всегда будет в приоритете. Так что все, что я могу для тебя сделать — это не настаивать на аресте, а обойтись подпиской о невыезде. Но ты уж не подведи меня, мужик. Из города ни ногой, а то меня с дерьмом смешают. И срочно найми хваткого адвоката и найди свидетелей.

— Свидетель есть, но сейчас я бы не хотел ее втягивать еще больше и нервировать. Вдруг удастся все так разрулить.

— Это очень глупо с твоей стороны. Наличие свидетеля многое бы облегчило.

— Ну, вообще-то она член моей семьи, и ее слова в любом случае будут надвое делить и тащить ее в суд, где из нее прокурор постарается душу вытрясти, я реально не хочу. Так что привлекать ее — это самый пожарный вариант.

— Дело хозяйское. Но опять же, я бы так не сделал, — удрученно покачал головой Остап. — Ладно, черт с тобой, упрямец, давай запишем твою версию событий.

Следующие пару часов ушли на тщательную фиксацию в документах настоящих событий тех суток, вплоть до моей отключки от лекарств.

— Так, ладно. С этим закончили, — Остап отпечатал и дал мне на подпись готовые документы, тут же достав другие. — Теперь давай по чаю и разберемся с нападением на ваш дом. Хоть тут ты однозначно проходишь как пострадавший, и никаких непоняток.

Он ушел из кабинета за водой для чайника, дав мне для ознакомления заявления моих охранников по факту незаконного вторжения. Но вместо этого я снова набрал Василису, только для того чтобы опять услышать, что она занята и ей не до меня. В этот раз мне показалось, что я расслышал нервозность в ее голосе, и остро захотелось сорваться и рвануть к ней. Сознание заметалось в поисках выхода. В душе резко обозначилась и разрослась до огромных размеров необходимость быть рядом, разобраться за нее с любой проблемой и даже каждой мелочью, просто причиняющей хоть какой-то дискомфорт. Мне буквально стало нужно быть там и окружить ее собой, не позволяя больше ничему ее расстраивать и утомлять. И это при том, что мне свои бы головняки расхлебать! Но они все казались незначительными мелочами по сравнению с тем фактом, что Василиса во мне может сейчас нуждаться морально или физически, а я черте где от нее! В этот момент я, наверное, и понял окончательно моего отца и это его почти остервенелое стремление оберегать Марину от всего на свете. Начиная от реальных трудностей и заканчивая случайным сквозняком.

С разбором нападения мы разобрались с Остапом гораздо быстрее, и через час он уже выпроваживал меня из кабинета, еще пару раз напомнив, чтобы я из города ни ногой и не подставил его.

Вернувшись в офис, чувствовал себя паршивей некуда, голодный, усталый и одинокий, как бродячий, никому не нужный пес. Марк по-прежнему не появился, на звонки не отвечал, и я уже начал одновременно и злиться, и беспокоиться. Обед заказали в офис, но не могу сказать, что я помню, что ел. Пытался заниматься текущими делами, но внимание рассеивалось, и я просто отключился прямо в кресле и проснулся, только услышав голос отца за дверью.

После первых приветствий и совещания по всей ситуации в целом с коллективом мы остались, наконец, наедине, и мой первый вопрос был, само собой, предсказуем.

— Пап, как там наши?

— Тебя конкретно кто интересует? — чуть усмехнулся он. — Марина, Василиса или обе?

— Пап!

— Да ладно! Можно же мне немного полюбоваться на моего смущенного сына? Нечастое зрелище, скажу я тебе. Марина уверенно идет на поправку, хотя совру, если скажу, что не хотел бы быть сейчас там с ней. Василиса… думаю, она успокоится и начнет справляться. Она сильнее, чем даже сама о себе знает, — при этом отец нахмурился, выдавая свое беспокойство, и добавил, заметно делая над собой усилие. — И им пойдет на пользу побыть вместе. А тебе, сынок, будет весьма полезно лечь и нормально выспаться. Домой поедем? Там дверь вроде уже новую поставили.

— Думаешь, это правильно? Может, тут останемся?

— Ну, в принципе, тоже вариант. Мне все равно еще кучу звонков надо сделать. Не хочешь под конец просветить меня, что там за ситуация с Марком, что тут у нас обретался?

Я, не колеблясь, рассказал, и отец помрачнел.

— Не думаю, Сеня, что это действительно выход из этой ситуации. Как-то все для меня слишком не поддается расчету возможных последствий. Хотя, конечно, это может потому, что я человек того же поколения, как вы выражаетесь, «динозавров», и веры в силу интернета и СМИ у меня особого нет. В любом случае я буду поднимать свои старые связи и пытаться действовать по старинке. Что-то да получится, сын, так или эдак. Выберемся, были времена и не так влипать случалось.

Отец, уже погрузившись в свои мысли, пошел к двери.

— Выспись, сын, — бросил через плечо.

И хоть до этого мне в глаза было хоть спички вставляй, но стоило улечься на простыни, насквозь пропитанные запахом нашего с Васькой вчерашнего секса, сна как не бывало! Я провертелся часа полтора, возбужденный и реально несчастный. Вот всегда прикалывался над любовными страдашками других, теперь сам лежу, вздыхаю и готов скулить, как же мне рядом не хватает Васькиного тепла. Вот по уму поменяй белье и все — спи себе, Сеня. Черта с два! Буду спать так, пока не вернется! И пофиг мне на гигиену! Вообще перестану бриться и мыться, пусть потом видит, какой я весь без нее разнесчастный, запущенный и неухоженный! Фыркнув собственным мыслям, не выдержал и набрал Василису. Она ответила мне почти сразу, и голос уже был спокойным и немного сонным. У меня перед глазами тут же предстала картинка, как она лежит, обнаженная, сонная, вся такая мягкая, теплая, моя. Знаю, что это не так, но кому нужна достоверность? Я и сам не заметил, как из разговора о делах мы медленно и совершенно естественно перешли к поддразниваниям, и я прямо-таки слетел с катушек, шепча ей все те безумные и отвязные вещи, что хочу с ней сотворить. Захлебывался собственным дыханием, сжимал стояк сквозь ткань, отчетливо видя перед глазами каждую срывающую крышу картинку. Позвоночник гнуло, бедра сводило судорогами, балансировал на самой грани и отказывался срываться без нее. Плевать, насколько это мучает обоих. Чем более лютым будет голод, тем ярче его утоление, и никаких, мать его, перекусов! Перебьюсь, небось, яйца не отсохнут! Теперь только вместе с моей занозой! Измучив обоих своими фантазиями, я, наконец, провалился в сон без всяких сновидений.

Следующая пара дней была сплошной суетой. Мы с отцом мотались по объектам, встречались с нужными людьми, контролировали ход ремонта. Пока просвета не было видно, найти кого-то среди папиных старых связей, через кого можно было бы как-то повлиять на нашего могущественного оппонента, в этой ситуации не получалось. К тому же и на самого заказчика на охрану этого злополучного завода выйти не получалось. Он словно пропал, и на все вопросы что-то невнятно мямлил его помощник, который только и мог сказать, что ничего не знает и не решает. Марк тоже будто сквозь землю провалился, и я уже, если честно, готов был сорваться и поехать в загородный дом его отца и буквально потребовать, чтобы засранец хотя бы подтвердил, что жив. И лишь только мысль, что это может смешать все планы Марка, останавливала меня. Время шло, решения не находилось, вся суета раз за разом оказывалась тщетной. Конечно, с нами никто не связывался, угроз и нападений больше не было, но срок суда по заводу был все ближе, и растущее напряжение не ощутить было невозможно. Что-то будет и очень скоро, тут уж не надо быть ясновидящим. Единственными светлыми моментами для меня были разговоры с Василисой. Я просто не мог дождаться, когда окажусь один и смогу снова нашептывать ей, как ее личный демон-искуситель. Доводя ее до крайней степени возбуждения и истязая себя, но наслаждаясь даже этим контактом на расстоянии так, как никогда раньше полноценным сексом с другими.

Но вот утром четвертого дня все изменилось. Разбудил меня шум, и, вскочив, я выбежал из кабинета, что уже был как дом родной, только для того чтобы мне в лицо уперлось дуло автомата.

— Сеня, сынок, спокойно. Мы во всем разберемся! — в голосе отца явственно услышал крайнюю степень сдерживаемого гнева.

С десяток спецназовцев в масках и бронежилетах держали на прицеле не только меня, но и отца и остальных присутствующих, и не было похоже, что это чья-то неудачная шутка.

— Арсений Кринников, я так понимаю? — раздался мужской голос, полный холода и даже почти презрения.

— Да, это я!

— Вы задержаны!

— Не хотите сначала представиться и озвучить причину задержания? — из опыта знал, что спецы ребята резкие и нервные, так что лишних движений лучше не делать. Мне сейчас новые дырки в теле совершенно ни к чему.

— Следователь по особо важным делам генпрокуратуры Семцов Виктор Андреевич, — шагнув вперед, приземистый мужик в штатском ткнул мне в лицо корочками и даже подержал, давая время ознакомиться. — А с обвинениями вы уже были ознакомлены, гражданин Кринников.

Так, видимо, мои ближайшие перспективы не особо хороши, если за мной не местного важняка прислали и даже не из края, а прямо из Москвы, еще и в таком звании.

— И что, постановление на арест от нашего прокурора имеется? — конечно, я тянул время, чтобы хоть немного прийти в себя.

— Естественно, гражданин Кринников. Ознакомьтесь, — с желчной ухмылкой протянул он бумагу.

— Что, удивлены, что вас заранее не предупредили о том, что он подписан? — съязвил Семцов, когда я вернул ему документ. — У вас же это нормально. Полицейские местные чины и криминал за одни столом едят-пьют, и все друг другу братья-сваты.

— Ну, вам-то виднее. У меня друзей и родни криминальной нет! — огрызнулся я.

— Виктор Андреевич, мой сын не уклонялся от визитов в следственные органы и дал все требуемые разъяснения, и мне совершенно непонятно, какая необходимость в этом маски-шоу и для чего устраивать его задержание так, как будто он террорист международного масштаба, а не нормально вызвать повесткой, — вмешался в наш разговор отец.

— Это мне решать, насколько ваш сын опасен, потому как именно я теперь веду его дело, — следователь посмотрел на отца, как на пустое место, разве что только не раздуваясь от собственной значимости. Остро захотелось двинуть в самодовольную рожу этого урода, упивающегося своей недолгой властью. — Так что больше не рассчитывайте на поблажки и нарушения закона только потому, что находитесь в панибратских отношениях с руководством местного УВД. Этим грешат все маленькие городки, и поэтому частенько таким, как ваш сынок, удается уйти от ответа. Но я здесь, чтобы исправить все упущения и заставить его ответить по всей строгости закона.

— Честное слово, прямо горжусь собой, — пробурчал я. — Из-за простой аварии на дороге приехал такой большой человек, столько суеты устроил! И это вместо того, чтобы реальных преступников ловить.

— Арсений! — рыкнул на меня отец.

Семцов уставился на меня с откровенной неприязнью.

— А вы и есть настоящий преступник, Кринников. И ваше происшествие на дороге было переквалифицировано в попытку убийства, предусмотренное частью 3 статьи 30 и статьей 150 УК РФ. Так что, поздравляю, сидеть будете долго.

— Интересно, в какую сумму это обошлось одному неуемному индивидууму, да еще плюс ваши услуги мальчика на побегушках и овчарки в одном лице? Мдя, недешево я обхожусь!

— Арсений! — снова одернул меня отец, а лицо следака исказилось злостью.

— Я посмотрю, как ты через пару дней в камере иронизировать будешь, — практически прошипел он. — Давай, на выход шагай!

Ну что же, дальше меня, и правда, не ждал санаторий или парк увеселений. Нет, конечно, Семцов меня не решился бить, да и соседям по камере я очень быстро объяснил, что бодаться со мной себе дороже. Но вот морально все это измотало меня изрядно. Допросы длились часами напролет, и мне уже начинало казаться, что я задницей прирос к этому жесткому стулу, да и наручники он не снимал нарочно в течение всего времени, пока я находился в его кабинете, и моя раненная рука совсем не была мне за это благодарна. Так продолжалось первые два дня, пока под разными предлогами ко мне не допускали адвоката нашей конторы, а потом нехотя, но пришлось избавить меня хоть от этого дискомфорта. Надо признать, что, хоть Семцов и был для меня априори продажным засранцем, но дело свое знал. Одни и те же вопросы, заданные сотни раз, перефразированные, требования выдать данные Василисы, как свидетеля происшествия, все это по кругу, раз за разом, день за днем и так целую неделю. Семь гребаных дней и ночей потребовалось моему адвокату для того, чтобы добиться предварительного слушания и вытащить меня в суд. На лицо Семцова было реально больно смотреть, когда судья выпустил меня под залог, прислушавшись к нашим аргументам. Артем Новицкий, штатный адвокат нашей фирмы был неподражаем, разнося в пух и прах наспех слепленные доводы прокуратуры и тыча раз за разом в процессуальные ошибки. Честное слово, несмотря на моральное истощение этих дней, мне так и хотелось ему зааплодировать и заорать «Краса-а-авчи-и-иГ!». Не помогли Семцову ни нарытые на меня старые характеристики, как на неуравновешенного и агрессивного типа, ни упоминания о моих старых еще подростковых приводах. Но, естественно, я понимал, что это еще не конец. Тот, кто дал ему команду «фас», ни за что не удовлетворится подобным результатом, так что теперь я реально буду как на приборном стекле микроскопа, и шаг вправо или влево будет автоматически являться билетом обратно в СИЗО.

Но когда я — небритый, вымотанный и вонючий — покидал здание суда рядом с отцом и Артемом, меня это меньше всего волновало. Попросив у отца телефон, я обогнал всех и, умоляя жестом мужиков с фирмы, уже готовых мне кости переломать в суровых мужских объятьях, подождать минутку, набрал Василису. И как только она поняла, что это я, а не отец, радость и предвкушение, несущиеся по моим венам, моментально будто обратились в ледяную воду. Ее голос сначала дрогнул, заставляя мое сердце со всей дури замолотить изнутри по ребрам, а потом стал сухим и отстраненным, останавливая его. Не было похоже, что она рада или хотя бы сердита. Просто вежливый вопрос, в порядке ли я. А я да, в порядке, особенно теперь, когда слышу твой голос и готов смеяться без причины, как идиот. У меня все так хорошо, как давно уже не было. Но чем больше оптимизма я вливал в свой тон, тем отстраненней звучала моя заноза. Разговор был закончен, а я так и остался стоять, пялясь бездумно перед собой. Мне кажется, или моя ледышка вернулась?