ГЛАВА 33

Василиса

Моя голова в очередной раз упорно клонилась на мощное плечо сидящего рядом Романа. На самом деле я бы, конечно, предпочла сидеть у окна. И удобнее, и интереснее. Но Арсений и слушать не захотел моих слабых возражений, и теперь я была просто зажата на заднем сидении внедорожника между двумя здоровенными мужиками в камуфляже. Да уж, при всей насыщенной событиями и развлечениями жизни с Киром в столице вот такой экстремальной экзотики у меня не было. Хотя я отдаю себе полный отчет, что она вынужденная, и веселья тут мало.

Сонливость упорно накатывала на меня, но, если честно, я немного боялась уснуть. Потому как только сознание начинало соскальзывать в дрему, воспоминания о прошлой ночи накрывали меня с головой. Ощущения, пережитые за эти часы, подбирались к самой коже, и я реально боялась опростоволоситься и выдать себя стоном или дыханием. Поэтому я просто сидела тихо, как мышь, очень стараясь не ерзать, и просто вспоминала, вспоминала…

Едва я снова обрела способность соображать и дышать, Арсений практически оттащил меня, еще едва переставляющую ноги от стены, около которой взорвал мозг, вытворяя какое-то безумство своими пальцами. Он усадил меня в кресло и стремительно рванул к дивану. Резким движением разложив его, метнулся к большому шкафу-купе у дверей в душевую. Оттуда принес постельное белье, подушку и пушистый плед и попытался застелить диван, морщась от боли в руке. При этом у него было такое напряженное, почти злое лицо, а движения настолько дерганные и торопливые, как будто от скорости, с которой простынь окажется на месте, зависела его жизнь. Он ругался сквозь зубы и бросал на меня взгляды, смысл которых был теперь абсолютно однозначен для меня. Это было желание. Нет, не так. ЖЕЛАНИЕ! Безусловное, заполняющее собой все пространство кабинета и создающее между нами искрящую мощнейшим электричеством дугу. Потому как у Арсения просто не могло быть ничего умеренного, сдержанного. И мне это нравилось. Вообще все. И то, как голодно он смотрит, не пытаясь прикрыть флером цивилизованности или вежливости свою физическую потребность. И это нетерпение, демонстрируемое тоже совершенно открыто. И особенно моя собственная реакция на все. Понятия не имею, в какой момент это произошло, но вот только все мои сомнения и глубокие раздумья исчезли вместе с попытками заглянуть вперед. Я что — ясновидящая? К черту все это! Арсений открывался передо мной без всякой оглядки, предлагал сделать мне выбор, хотя бы попытаться. И что, после этого я позволю себе отказаться, даже не попробовав, просто потому что априори считаю его неспособным на тот тип отношений, который является правильным и единственно возможным для меня? Но, во-первых, кто сказал, что я права с этой своей верой в «раз и навсегда», и что все, кто на это неспособен, порочны и эгоистичны, а во-вторых, между нами все уже происходит, и чего уже дергаться? Тем более, если учесть, что никогда в жизни я не чувствовала себя лучше чем тогда, когда Арсений так близко — кожа к коже. Катись оно все, я хочу этого, хочу всего, а что там дальше выйдет… да какая разница! Я поднялась на еще ватных ногах и отняла у него простынь.

— Я смотрю, ты готов к любому повороту событий, — проворчала я, даже удивляясь, насколько сварливо звучу. Но мысль о том, что появились постельные принадлежности тут не сегодня специально к моему появлению и незапланированной ночевке, была чрезвычайно раздражающей. Василиса, тебе плевать, помнишь? Здесь и сейчас! Кто был — пофиг, кто будет… вот с этим заминка, но я справлюсь.

— Просто спроси, — Арсений наклонился и провел языком по моему позвоночнику, отчего все мое тело снова наполнилось электричеством. Я промолчала, делая вид, что очень увлечена устройством нашего ночлега. — Васю-у-унь, спроси!

— Не хочу! — Вру, очень даже хочу!

— Я не водил сюда никого. — Я постаралась не подать виду, но в кабинете вдруг стало легче дышать. — Работа это работа. В квартиру — да, но здесь никого не было.

А вот без последней информации я бы прекрасно прожила!

— А зачем тогда все это? — я подняла подушку, все еще остро желая двинуть ею Арсения по голове.

— Я часто работал допоздна, а ехать домой было неохота, — он опять уничтожил расстояние между нами, обхватив меня за талию и неожиданно повалив на диван.

— Эй! Я еще не закончила готовить наше спальное место, — старалась говорить строго, но не смогла сдержать улыбку, когда он, навалившись всем телом, начал бесстыдно тереться о мою обнаженную грудь своей, облизнул шею медленным, будто ленивым движением, от которого у меня поплыло в голове и стало совсем не до смеха. Почему вообще о сексе говорят как о веселье? Наверное, мне не достает опыта, умения расслабляться, или чувство юмора ущербное, потому что когда Арсений прикасается ко мне, способность придумывать или воспринимать нечто остроумное у меня отшибает начисто. А-а-а, собственно, и кому вообще это нужно, когда все так!

— Да пофиг, Вась. Спать-то никто не собирается. — Горячее дыхание дразнило влажную кожу, и я прикрыла глаза и расслабилась под ним. И в самом деле, пофиг! Ладонями скользила по находящимся в постоянном движении мышцам его спины. Боже, его тело — это какое-то сокровище, и прикасаться к нему — удовольствие на грани экстаза. Я не хотела больше никогда отрывать от него своих рук. Трогать, нюхать, сжимать, облизывать, ощущать тяжесть на себе, трястись и лишаться любого контроля, когда он внутри.

Здоровую руку Арсений просунул под мои ягодицы и сжал сквозь джинсы. За каким чертом я их еще не сняла? Я раздвинула ноги и обхватила ими поясницу Арсения, по-настоящему, без тени сомнения наслаждаясь тем, как это ощущалось. А когда он сильно потерся об меня, то вообще перестала соображать и просто впилась пальцами в его ребра, утыкаясь лицом в ключицу. Почему все, что он делает, самые простейшие движения должны быть настолько убийственно приятными?

— Сдохну сейчас, — простонал Арсений и отстранился. Поднявшись, он стал расстегивать свои джинсы и глянул на мои так, будто мечтал испепелить их взглядом. — Снимай их к чертовой матери!

Я не стала и секунды раздумывать и быстро освободилась от грубой ткани. Арсений же, видно, настолько торопился, что спустил свои штаны только до лодыжек, тут же забираясь ко мне, судорожно спихивая их дальше и сдавленно ругаясь прямо в кожу моего живота. При этом он умудрялся еще и облизывать, и прикусывать его, отчего меня уже просто начало потряхивать. Но потом он вдруг замер, будто окаменел, и сполз на пол перед диваном.

— Твою же ж мать! Сука! Вот я осел! — его голос звучал одновременно зло и несчастно.

Я села, шокированно глядя на него, а он вскочил и стал дергано натягивать джинсы обратно, подпрыгивая на одной ноге и продолжая награждать себя всевозможными эпитетами и званиями, ни одно из которых не было лестным.

— Сень, что такое? — растерянно спросила я.

— Васюня, прости меня, я сейчас мухой метнусь, — затараторил он, справившись, наконец, с одеждой и хватая ключ со стола. — Вот прям так и лежи, как лежишь, а я вернусь так быстро, что ты и не заметишь!

Он выглядел страшно расстроенным и виноватым.

— Да что случилось-то? — честное слово, время для тайм-аута сейчас не самое удачное.

— У меня… защиты нет, короче! — раздосадованно махнул он руками. — Говорю же, не водил никого сюда! Но я сейчас быстро к мужикам вниз смотаюсь, и у кого-нибудь сто процентов будет.

— Кринников, ты совсем ненормальный? — если честно, я не знала смеяться мне или злиться. — То есть, ты собираешься сейчас босой и полуголый спуститься к своим подчиненным и спросить, нет ли у кого презерватива, потому как нам край как потрахаться надо?

— Ага, а заодно и в аптеку попросить кого-то сбегать. Нам одним не обойтись, — нахально подмигнул он и стал открывать двери.

— Нет, ты и правда не в своем уме, — я подскочила, уже не в силах сдержать смех. — Хочешь, чтобы все знали, чем мы тут занимаемся?

— Как будто они до сих пор пребывают в сомнениях! — рассмеялся со мной Арсений. — А насчет степени моей нормальности, она, Васюнь, обратно пропорциональна тому насколько ты близко! И сейчас от нее уже почти ничего и не осталось. Так что надо срочно что-то с этим делать!

— Стоять! — крикнула я, когда он схватился за ручку двери.

Подняв свой рюкзак, я, смутившись, вытащила несколько презервативов, которые нагло прихватила в его комнате.

— Столько хватит? — пробормотала, прикусывая губу.

Арсений смотрел на меня молча несколько секунд, а потом натуральным образом заржал, сгибаясь и хлопая себя по колену здоровой рукой.

— Вот и что тебя так позабавило? — насупилась я.

Арсений подскочил ко мне и бесцеремонно снова потянул к дивану, чуть прикусывая при этом ключицу, отчего мое едва зародившееся раздражение испарялось без следа.

— Знаешь старый прикол, Васюня? «Если вы раздели девушку и видите, что лифчик и трусики на ней из одного комплекта, то это не вы решили, что у вас сегодня будет секс!», — он уложил меня и теперь уже совершенно не торопясь стал снимать джинсы. — Как я понимаю, наша ситуация сейчас из той же оперы?

— Типа, ты уличил меня в том, что я собиралась заниматься с тобой сексом! — усмехнулась я.

— Ага, поймал с поличным, сделал выводы и намерен принять меры, — Арсений уже не говорил — урчал, как кот, вытягиваясь на мне всем телом, и я никак не смогла скрыть облегченно-удовлетворенный вздох, когда ощутила на себе его тяжесть и твердость.

— И какие же меры ты предпримешь? — пробормотала я, уже пьянея и раскрываясь для него без секунды сомнений.

— Разные, но однозначно твердые! — сипло ответил Арсений и неожиданно снова соскользнул ниже, и я ахнуть не успела, как мои ноги оказались на его плечах. — Хотя, я думаю, начать стоит с поощрения за предусмотрительность.

***

Покашливание рядом заставило меня вздрогнуть и очнуться. Я покосилась на мужчин, между которыми сидела, но выражение их лиц было нечитаемо.

— Эм-м-м, нам еще долго ехать? — спросила, просто чтобы хоть что-то сказать. Но, ей Богу, лучше бы молчала. Потому как мой слегка сорванный за ночь и даже раннее утро голос звучал чересчур красноречиво.

До этого я старалась не думать, какая звукоизоляция в Сенином офисе, но вот сейчас мне стало казаться, что слышали нас все, причем в мельчайших подробностях. Меня уж точно. Даже не подозревала, что настолько шумная. Впрочем, я, оказывается, об очень многих вещах не подозревала и обходилась без них. Вот дура! До конца пути я уже не задавала вопросов, разумно посчитав, что мужчин и так изрядно мой голосок достал. И, между прочим, мне нисколечки не было стыдно. Решила ли я что-то для себя в целом в нашей ситуации с Арсением? Не-а. Но ведь пока с этим можно и подождать? Нам предстоит какое-то время побыть врозь, так что измучить себя мыслями еще сто раз успею.

Мой вновь обретенный телефон напомнил о себе в кармане. Кстати, это было одной из приятных новостей. Брошенный нами с Сеней внедорожник не только за это время доставили на стоянку при УВД, но и выяснилось, что вокруг люди честные, поэтому и сумка с вещами, которые заботливо собирал для меня Кирюша, и телефон мой с рабочим планшетом были целехоньки! Хотя я, конечно, испытала чувство стыда, ведь за это время не позвонила Киру, хоть и была возможность. Я даже, черт возьми, не спросила, как он долетел! Хороша подруга! Что уж говорить о работе над костюмами, о которой я вообще просто забыла! А, между прочим, у меня сроки! Безответственная ты разгильдяйка, Василиса. Ну, ничего, ночами наверстаю, как раз всякая ерунда лезть в голову не будет и… один весьма самоуверенный тип с вечной батарейкой в заднице, как показала нынешняя ночь. Мышцы внизу живота потянуло тягуче-сладко. Ладно, батарейка вовсе и не в заднице, да и неуверенным быть ему с какой бы стати. Так, стоп! Это сворачивание мыслей постоянно в одно и тоже русло уже напоминает какое-то заболевание мозга! Еще и половым путем передающееся. Мой телефон снова затрясся в кармане, и я с обреченным вздохом вытащила его. Ну, естественно, на меня с экрана смотрело лицо Кирилла, сверкающее ослепительной улыбкой, но мне чудилось осуждение в его безмятежном взгляде. Это потому, что мое чувство вины все дорисовывает.

— Привет! — как можно тише и при этом бодрее ответила я. — Как ты?

— Как я? — рыкнул Кирилл. — Лиска, как мило с твоей стороны поинтересоваться этим хотя бы столько времени спустя!

Он злился. И был прав.

— Прости.

— Вот так «прости» и все?

— Я очень виновата. Знаю, ты переживаешь!

— О! Ты даже еще помнишь о такой мелочи? — язвил Кир.

— Кирюш, ну, правда, прости. Ты же знаешь, что я жутко рассеяна и…

— Не пытайся меня опять накормить этой фигней про забытый телефон и чем-то в этом роде! — голос Кирилла стал строгим.

— И не собиралась! В этот раз я его потеряла! — Ну, я же почти не вру.

— Лиска, ты меня доконаешь, честное слово! — Кирилл помолчал, видимо, успокаиваясь. — Как вообще дела?

— Вот, еду к маме. Через время тебе позвоню и все расскажу.

— Свежо преданье, — хмыкнул он.

— Обещаю!

— Ладно. Будем считать, что я наивный чукотский юноша и тебе поверил. А как вообще… Кринников, — Кир замялся, понимая, что вторгается в личное, но, в конце концов, мы давно уже дали друг другу полный бессрочный пропуск в этот аспект жизни. — Как у вас?

— Ну, у нас все… — я покосилась на мужчин рядом, — все нормально.

— Нормально, это как понимать. Что-то было? — Не знаю почему, но мне показалось, что голос Кирилла стал напряженным.

— Было… все, — промямлила я, краснея.

— И, собственно, что теперь? В смысле, что собираешься с этим делать?

— Не знаю. Пока ничего. — Роман рядом заерзал и засопел. — Кирюш, а давай я тебе потом позвоню и все-все расскажу, а?

— Хорошо. Только опять не пропадай, Лис.

— Больше не пропаду. Скучаю по тебе.

— А я-то как!

Я, прикусив губу, нажала на отбой, размышляя, как все стремительно поменялось вокруг меня и во мне. Еще недавно жизнь была размеренной, спокойной и казалась в достаточной степени полной, в том числе и событиями. Но вот оказывается, что я совершенно не знала, что такое полная событий жизнь. По сравнению с последними днями мое размеренное существование в столице уже казалось статично застывшей композицией.

— Мы почти на месте! — поставил меня в известность Роман. Почему мне кажется, что он на меня за что-то сердит?

Я устала от неподвижности и с удовольствием покинула машину, хотя была тут же схвачена за локоть и окружена опять здоровенными мрачными охранниками, и меня под конвоем повели к зданию реабилитационного центра. Чувствую себя то ли звездой, то ли опасной заключенной.

— Василиса, девочка! — дядя Максим стиснул меня так, что у меня чуть ребра не треснули. — Ты в порядке?

Я кивнула и стала оглядывать коридор в поисках кресла с мамой.

— Ее тут нет, — покачал головой мужчина, продолжая меня осматривать. — Нам сначала поговорить надо, а потом я тебе все расскажу и покажу. Хорошо?

Максим Григорьевич тепло пожал руки моим сопровождающим и забрал у них мою сумку.

— Ребята, вы меня ждите. Я освобожусь и будем определяться по охране. Я с местным руководством все порешал и даже попросил рядом комнату подыскать, чтобы вы отдыхали, когда не на смене. Само собой, оплата по двойному тарифу.

— Григорич, да ну тебя с деньгами этими, — обиженно пробормотал Роман.

— Ладно, разберемся. Пойдем, Василиса. Времени в обрез.

Весь последующий день промчался для меня одновременно очень быстро и в тоже время казался бесконечным. Пока мама находилась на какой-то процедуре в аппарате, который, как я поняла, создавал эффект невесомости и разрабатывал по новой координацию, дядя Максим в темпе объяснял мне весь распорядок здесь, знакомил с лечащим врачом и с закрепленной сестрой, благо руководителя центра и заведующего в одном лице я уже знала. На самом деле все здесь меньше всего напоминало именно больницу и даже ею не пахло. Огромные окна, большие светлые помещения, куча разных тренажеров, причем даже в холле и коридоре, так, словно все тут было задумано для того, чтобы каждую минуту напоминать о необходимости стремиться к выздоровлению. Мебель вся суперсовременная в стиле хай-тек, кругом сверкает хром и тонированный полупрозрачный пластик, приятных для глаза цветов. Странное такое ощущение. Вроде и красиво, и уютно, но при этом обстановка не давала ощущения дома. Возможно, как раз для того, чтобы пациенты не забывали, что они тут ненадолго и старались больше.

— Главная проблема при инсульте — это полное разрушение нейронных связей в мозгу в определенных участках, именно это и вызывает то, что ошибочно считают параличом, — рассказывал мне Олег Викторович, мамин лечащий врач, которого мгновенно выдернул дядя Максим, пока мы наблюдали через полностью стеклянную дверь за тем, как маму, привязанную ремнями, раскачивал и поворачивал какой-то аппарат. Выглядело это устрашающе, и у меня даже навернулись слезы, и разболелась голова.

— Не нужно так переживать, — заметив мое состояние, успокоил меня мужчина. — Мы сейчас занимаемся тем, что вынуждаем мозг растить и создавать новые связи между нейронами взамен утраченных. То же самое происходит с детьми после рождения, когда они учатся координации в пространстве, сидеть, ходить, брать что-то в руки. Это ведь не вызывало у вас слез?

— Понятия не имею, как это будет и будет ли вообще! — я старалась быть вежливой, но это едва удавалось. Смотреть, как маму, привязанную по рукам и ногам, все еще такую бледную и изможденную болтает в этой жуткой штуке, было очень тяжело.

— Василиса, перестань нервничать, все как надо! — дядя Максим смотрел на меня уже с сомнением, видимо, переживая, что я не способна справиться с собой. — Слушай внимательно доктора.

И я слушала. Старалась отстраниться от своих переживаний и ничего не упустить.

— Я вам во всем буду помогать и учить, — успокаивающе погладила меня по плечу наша медсестра Антонина Борисовна.

— Буду очень благодарна, — от чистого сердца ответила я, потому что жутко переживала, справлюсь ли, но очень-очень этого хотела.

Но когда маму в кресле выкатили к нам, и она улыбнулась мне уже почти нормально, и в ее глазах практически не было слез, меня заметно попустило, и я сказала себе, что все будет нормально. Я наклонилась ее поцеловать, и мама на удивление крепко обхватила мой затылок, прижимая к себе и некоторое время не желая отпускать.

— Доченька моя, — ее речь была еще невнятной, но уже немного лучше. — Соскучилась.

— Да, мам, теперь я тут и еще успею тебе надоесть.

В палате, наблюдая, как дядя Максим прощается с мамой, я испытала очередной взрыв эмоций. Он, никого не стесняясь, опустился на колени, деловито и при этом нежно проверил, удобно ли ей сидеть, поправил всю одежду, пригладил волосы, шепча что-то, слышное только им. Я в этот момент ощутила себя незаконной нарушительницей их личного пространства, потому как в каждом движении этого крупного мужчины было больше искренней заботы и пронзительной интимности, чем я видела за всю мою жизнь у кого бы то ни было. А когда дядя Максим мимолетно уткнулся лбом в мамины колени, делая вид, что просто поправляет плед на них, у меня вообще горло перехватило. Во всей его позе, в этой неловко согнутой спине читалось не просто беспокойство — почти отчаянье. И я вдруг почувствовала что-то вроде зависти и одновременно содрогнулась. Быть не просто желаемой или до безрассудства любимой мужчиной, а именно составлять центр его мира — это так, казалось бы, волнующе и мечта каждой женщины, но при этом пугающе, когда все настолько интенсивно. На мгновение представила на месте мамы и дяди Максима нас с Арсением и тут же прогнала эту мысль. Между ними двумя была некая связь, очень личная и при этом прекрасно видимая всем вокруг, она окружала их, как волшебная аура, и такое бывает один раз на миллион. У нас же с Арсением было только физическое влечение, которому мы оба решили дать шанс просто быть, пока оно не исчерпает себя само. И это все. Я не моя мама, а Сеня не его отец, так что нечего стоять тут, пялясь, и позволять себе глупые аналогии.

Максим Григорьевич долго не мог отпустить мамину руку, и я стояла чуть поодаль, давая им пространство, отдавая себе отчет, как трудно ему уйти, и что у нас с мамой уйма времени впереди. В дверях он опять обернулся и посмотрел на меня этим «не вздумай накосячить» взглядом, а потом, наконец, решительно вышел. Мама протянула ко мне послушную ей руку и сжала мои пальцы, снова улыбаясь, пусть чуть не симметрично, но так, что у меня внутри теплело.

— Говорить нужно, — не очень разборчиво сказала она, и я была согласна. Нам нужно было говорить долго-долго и о многом, и теперь у нас были и время, и возможность.

Есть такое выражение «время откровений». Так вот первые дни моего пребывания в центре реабилитации стали для меня таким временем и изменили навсегда угол зрения на прошлое и настоящее, и я больше, наверное, никогда не смогу смотреть на поступки людей с прежней однозначностью. Причем сразу во многих аспектах жизни. Хотя нужно признать, что первым, запустившим этот процесс изменений во мне, все же был Арсений. И, похоже, очень давно. Но сначала я не углублялась в себя, чтобы по привычке дотошно проанализировать все. Просто потому что не до того было. Оказалось, что ухаживать за тяжелобольным человеком даже тяжелее, чем мне это рисовалось после ознакомления со сведениями в сети. Некоторые вещи, которые там описывались как рутинные и обычные, в реальном исполнении оказались весьма трудоемкими, сложными и смущающими. Если я думала, что интимные процессы для нас с мамой не будут проблемой, то ошибалась. Очевидно, мы не только отвыкли за эти годы друг от друга, а может, никогда и не были настолько близки, чтобы воспринимать это обычно. То есть, я очень старалась, но часто видела, что мама смущена и слишком старается мне все облегчить, а это выматывает и ее физически, и меня морально. Я пыталась уговаривать ее доверять мне полностью, но все равно нам понадобилась пара дней, прежде чем все напряжение между нами понемногу сошло на нет.

Еще одной очень удивившей меня вещью оказалось просто зашкаливающее количество исходящего от всех вокруг оптимизма. От персонала, от родных, сопровождавших пациентов, от самих больных. Причем, он не был каким-то искусственным или навязанным, никто не бегал с плакатами «Будьте здоровы и счастливы!» и не размахивал помпонами, и не улыбался натужно-картонно. Я с Кириллом бывала на всяких благотворительных мероприятиях и ассамблеях в поддержку каких-либо медицинских проектов, но царившая там атмосфера, как правило, была насквозь фальшивой, туда приходили не потому, что действительно хотели кому-то помочь. Это были статусные мероприятия, где вип-персоны тупо мерялись у кого длиннее и толще, а не радели всем сердцем за идею. Бывало даже, что не все присутствующие вообще были в курсе, на что жертвуют средства. Да и по медицинским центрам для «самых-самых» я находилась в свое время и хорошо запомнила чрезмерное радушие и благожелательность персонала, от которого откровенно разило безразличием. Здесь же все было совсем по-другому. Нас окружала энергия уверенности, что все возможно, и я реально была восхищена создателями и руководством этого центра. Эти люди смогли не только сотворить нечто столь потрясающее и жизненно необходимое, особенно учитывая реалии нашей страны, но и сумели подобрать такой персонал и наполнить свое детище просто удивительной, идеальной и, я бы сказала, живительной энергетикой. Совершенно неудивительно, что пациенты тут шли на поправку просто с поразительной скоростью. Одними технологиями человека не поднять, не заставить его желать бороться за себя и свое здоровье.

Но самыми личными откровениями для меня стали наши медленные разговоры с мамой обо всем. Именно обо всем. Поначалу понимание было затруднено ее плохой дикцией и тем, что она сильно волновалась и почти сразу утомлялась. Но постепенно, день за днем, фраза за фразой, я уже перестала замечать невнятность слов. Говорят, родители всегда понимают, что лепечут их дети. Не знаю ничего об этом, но вот то, что я — ребенок своей матери — очень скоро стала с легкостью разбирать то, что она хотела сказать, глотая начало и окончания слов, — это факт. Как и приспособилась к этой прерывистой манере общения, когда мама могла остановиться на середине фразы, потому что силы иссякли. И, если честно, я, обдумывая каждый раз то, что она успевала мне рассказать, была рада этим паузам, дающим мне время осознать и примириться с тем, что очень многое в нашем прошлом было не таким, каким мне казалось с моей субъективной точки зрения.

Оказалось, что мой отец и Максим Григорьевич были знакомы и дружили еще задолго до того, как папа встретил маму. Вместе они и начинали службу. У них был командир — настоящий герой и образец для подражания, похожим на которого мечтали стать оба молодых мужчины. На первом же году службы он погиб, прикрывая их — зеленых и неопытных. Тогда оба: и папа, и дядя Максим дали обещание, что увековечат память об этом человеке хотя бы в именах своих детей. Первый же мальчик, родись он (не важно, у кого), должен был быть Арсением. Спустя какое-то время дядя Максим встретил мать Сени и женился, потом судьба развела его и папу по разным концам страны. Маму мою отец встретил, когда ей едва стукнуло 17, и влюбился без памяти. А она… она относилась к нему очень хорошо и, определенно, тоже ответила вначале. Но, в отличие от чувств отца, ее собственные так и не переросли в любовь. Однако же замуж она вышла и была счастлива и довольна, тем более что почти сразу после свадьбы забеременела. Отец души не чаял в ней и будущем ребенке. Когда стало известно, что будет мальчик, естественно, вопрос об имени и не стоял. Вот так и пошло, что все месяцы беременности папа и мама говорили со своим будущим сыном, звали его Арсением, готовились стать полноценной счастливой семьей. А потом было несчастье, которое все разрушило. Мама плакала, когда говорила об этом, и я сама задыхалась, ощущая ее боль, такую, которая не стихает с годами, не притупляется. Мальчик умер и едва не забрал маму с собой. Ее проблемы с сердцем были родом из того же времени. Родители отдалились друг от друга, так как единственный способ пережить горе, который знала мама, это уйти в себя.

Спустя время папу перекинули на новое место службы, и там они встретились с Максимом Григорьевичем снова. К тому времени он был уже женат, и у него был маленький сын. Арсений.

И случилось то, что происходит в жизнях людей сплошь и рядом. Мама и дядя Максим влюбились друг в друга. Мгновенно, безрассудно и совершенно безнадежно, потому что оба были несвободны. Когда узнаешь такое о ком-то постороннем, то это кажется неприятным, но естественным ходом вещей, из разряда «ну, что же тут поделаешь». Но не тогда, когда это касается твоих родителей, чьи отношения виделись мне всегда не просто образцом — идеалом, недостижимым для других эталоном. И вот теперь оказывалось, что в совершенной картине моей памяти масса темных или затертых мест, да и вся она совсем не та, к которой я привыкла. На то, чтобы смириться с этим, мне понадобилось время, но в итоге я признала для себя, что мои родители — не совсем те люди, какими я их себе представляла. И это не их вина, а мое заблуждение. Это не делало их лучше или хуже, это просто было правдой.

И мама, и дядя Максим, будучи людьми глубоко порядочными, конечно, не позволили себе никакого сближения, но от этого их чувства никуда не делись и не становились меньше. Потом появилась я, судьба то разводила их, то снова сталкивала на новых местах службы. Годы шли, но каждый раз при новой встрече оба понимали, что все, что они чувствуют друг другу, никуда не уходит и вряд ли куда уйдет. Потом пришло время папе уходить в отставку, и наша семья купила тот домик у моря. Мама с радостью переехала, продолжая надеяться, что однажды победит свою тягу к дяде Максиму. Но папа погиб, и маме это показалось карой, наказанием за то, что она так и не смогла достаточно полюбить своего мужа. Она вбила себе в голову, что ее подсознательное стремление к другому, которое она не смогла изжить с годами, убило папу. На тот момент, когда в нашей жизни появился дядя Максим с намерением остаться насовсем, ее чувство стыда почти уничтожило ее волю. Чувство вины, которое она испытывала перед отцом, она целиком перенесла на меня и этим создала между нами стену. Поэтому никогда ни на чем не настаивала и просто позволила наступить в своей жизни новому этапу. Быть с давно любимым человеком, но все равно оставаться несчастной от того, что ей виделось в моей отстраненности и замкнутости осуждение. И надо сказать, что сейчас я понимала, что и ее терзания по поводу несуществующих грехов, и мой нелюдимый тогда характер, и вбитая отцом привычка от всего ограждать маму сыграли с нами самую жестокую шутку из возможных. Ни одна из нас не видела реального положения вещей. Я тогда погрязла в своих обидах, огрызаясь на любые попытки сблизиться, мама раздувала все больше чувство собственной вины и не понимала, как подступиться, а ситуация с Арсением все только усугубила до предела. Она старалась сблизиться с колючим мальчишкой, в надежде, что это поможет и лучше понять меня. Но каждый из нас читал сигналы других неверно, обозревая ситуацию строго в тоннеле выбранной однажды позиции, и поэтому все становилось только хуже. Несколько маминых попыток усадить нас всех и поговорить, которые, оказывается, были уже жестами ее отчаяния, были с гневом отвергнуты именно мною. И это еще больше укрепило ее уверенность в том, что это она во всем повинна. В итоге она просто позволила себе смириться, решив, что вместе с моим отцом потеряла и меня навсегда. Мама никогда не была борцом, как, впрочем, и я, так что сейчас прекрасно понимала ее и ни за что не судила. Скорее уж себя. Да, я была подростком, да, обиженным, но, черт возьми, не младенцем же и не настолько слепой, чтобы годами не замечать боли, которую причиняю своим отчуждением.

Это совсем не маме нужно было просить прощения, а мне. За нежелание видеть все очевидное, за упрямство и неприятие, за трепетное взращивание обид, за неумение говорить и объяснять, предпочитая уходить. И я так и сделала. Плакала на ее коленях, впервые в жизни признавая все свои ошибки, плакала вместе с ней, ощущая при этом, как уходит боль, копившаяся годами. Как я становлюсь свободной, приобретая, наконец, настоящую, правильную связь с самым родным человеком.

И последним моим открытием было то, насколько сильно я скучала по Арсению. Казалось бы, как можно скучать по человеку, который, собственно, не успел занять никакого места в твоей жизни, не стал ее неотъемлемой и привычной частью. Но вот, однако, же. Это началось не сразу, днями я была слишком занята всевозможными переживаниями и не то что забывала о нем, а просто не оставалось физических и душевных сил еще и на это. Когда его лицо вставало перед глазами, и в голове начинали всплывать картинки и вопросы, я отстранялась от них. Но совсем отключиться мне не позволял сам Арсений. Первый раз он позвонил через час после моего приезда в центр, потом еще через несколько часов. Я тогда была слишком напряжена и сосредоточена и практически отмахнулась от него. Но ближе к ночи, когда мама уже уснула, мне это сделать не удалось. Мы проговорили больше часа, в итоге скатившись почти до секса по телефону. Хотя какое там почти. Это же Арсений, у него не бывает почти или чуть-чуть. Он шептал мне в ухо без всяких ремарок, что сделал бы со мной, будь я сейчас рядом. Искушал и бесстыдно трахал своим голосом, то похотливо растягивая звуки, то порыкивая, как оголодавший зверь. И я в реальности ощущала каждым своим нервным окончанием его дыхание на вспотевшей коже. Дрожала от малейшего движения, когда напрягшиеся соски терлись об белье, когда он нашептывал мне, как будет целовать и сосать их, никуда не торопясь, смакуя. Сжимала бедра, безуспешно стараясь погасить тягучие спазмы от пустоты внутри, слушая, как он дико хочет уложить меня на спину и облизывать, то едва касаясь, то жестко, и наблюдать, как меня трясет и гнет, как цепляюсь за все, утопая в кайфе, слушать мои крики… Видела, как наяву, его темноволосую голову у себя между ног и прожигающий насквозь взгляд, вынимающий душу. А он добивал меня, бормоча сквозь наше общее резкое дыхание, как собирается загнать в меня свой член и залюбить до бесчувствия. В голове плыло, когда он протяжно выстанывал свое «Ва-а-асю-у-унь». Мое ставшее вдруг беспредельно похотливым воображение тут же рисовало его голым, лежащим на спине, покрытым сверкающим бисером пота, с рукой, стискивающей его напряженную плоть. Я прижимала ладони к пылающему лицу, шепотом ругала его, обзывала сволочью и скотиной похотливой, разъяренной кошкой шипела, чтобы он не смел мне все этого говорить сейчас, что повешу трубку, если не прекратит, но так и не нажимала отбой, позволяя и дальше истязать себя этим безумием. В ответ на мой невзаправдашний гнев он хрипло смеялся и мягко-торжествующе говорил, что будет делать это снова и снова, чтобы я даже не вздумала забыть о нем и о том, что будет вытворять, когда вернусь. Но продолжалось это ровно три дня. А потом Арсений будто исчез. Ни СМС, ни звонков, а когда я сама решилась набрать его, мне никто не ответил, и включился автоответчик. В первый момент я, как трусливый спалившийся ребенок, хотела сбросить звонок, но потом подумала какого, собственно, черта?

«Привет! Позвони мне. Я волнуюсь.»

Отправила и тут же пожалела, но потом решила просто не думать. Арсений не перезвонил. И не отписался. А спустя три дня навестить нас приехал Максим Григорьевич. Один. Когда, набравшись смелости и переступив через себя, я все же спросила, почему Арсений не приехал, мужчина отвел глаза и сказал, что он слишком занят. Дядя Максим старался быть убедительным, но скрыть свое чересчур явное смущение не смог. Горечь, медленно копившаяся эти дни, поднялась к горлу и пропитала, кажется, каждый уголок души, отзываясь почему-то и чисто физической болью, и слабостью в каждой мышце и органе. А чего ты хотела, Василиса? В самом деле, это ведь Арсений…