ГЛАВА 32

Арсений

Говорят, что совместный труд ради общей цели объединяет, но у нас не очень-то пока выходит. Мы практически в гробовом молчании в ударном темпе занимаемся устранением последствий моего ротозейства. Естественно, выходит, что наша основная рабсила — Василиса и Шон, потому как Леся особо наклоняться не может в силу своего интересного положения, а у меня, когда адреналин схлынул, рука разболелась просто безбожно, и, как ни стараюсь скрыть, но она практически бесполезна. А много ли наделаешь одной-то? Собственная временная непригодность и то, что Василиса упорно ускользает от моих прямых взглядов, да еще и предчувствие скорого появления Зинаиды Ивановны повергает меня прямо-таки в состояние так мало знакомого мне уныния.

Чем дольше я думаю, тем больше матерю себя за то, что не сдержался и наехал на Василису. Ну, не поступили бы, скажем, ни я, ни Шон так никогда в такой ситуации, и что? Она же не я. Втянула Лесю, но у той достаточно здравомыслия и жизненного опыта, чтобы не влезать во что-то, сто раз не подумав. В принципе, в данной ситуации действительно стоило бы реагировать, как Васька и сказала: «Все же хорошо закончилось, ну и ладно!». В конце концов, это же женщины, они и в одиночку стихия непредсказуемая, а когда объединяются — вообще жесть. Так что, когда у них выходит это самое «все хорошо» и без тяжких последствий, это уже просто праздник какой-то! Поэтому нам бы с Шоном умнее было бы изобразить двух пингвинов из мультика, которые улыбаются и машут, автоматически делая для себя далеко идущие выводы, но наши инстинкты защитников, похоже, сыграли с нами в этот раз дурную шутку. И вот теперь что мы имеем? Правильно, двух насупленных женщин, что само по себе не есть хорошо. И к тому же они полностью уверены в том, что правы в этом раскладе, а это совсем хреново. Потому как обиженная женщина, твердо уверенная в своей правоте, это настоящая проблема, могущая иметь долгоиграющие последствия. В моем незавидном положении точно. Ладно Шон, он территорию свою уже надежно застолбил, даже дважды, но у меня нет таких живых неоспоримых аргументов. Потому-то я сейчас и ощущаю, как на месте ушедшего раздражения пышным цветом распускается нечто, близкое к панике. А она привычно пробуждает во мне злость и желание бороться, не выбирая средств, и-и-и… короче, прежний я, желающий все решать силовыми методами независимо от обстоятельств и чувств других, нагло ухмыляясь, поднимает во мне голову, поигрывая застоявшимися мускулами. Но нет, никаких, мать его, рецидивов! Я за какие-то несколько дней продвинулся дальше, чем за годы до этого, а значит, новая цивилизованная версия меня больше устраивает Василису, и поэтому властный засранец Арс отправляется обратно на покой до тех времен, пока не понадобится проявление именно этой части моей натуры. Если понадобится.

Но, конечно, суровой беседы с подчиненными на тему, как мы дошли до жизни такой, что при резкой смене обстоятельств не оказалось того, кто бы взял на себя общее руководство операцией, не избежать. Хотя я четко осознаю, что в первую очередь это мое упущение как руководителя. Просто ситуация поменялась очень стремительно. Обычно мы с отцом всегда имели возможность подменять друг друга, прикрывать спины в деле окончательной координации общих действий в экстренных моментах, так что назначать кого-то непосредственным заместителем с расширенными полномочиями у нас не было необходимости. Но вот, как говорится, она назрела и вылезла наружу вот таким боком.

Когда мы заканчиваем все, что можно было сделать, и дед Миша уезжает за Зинаидой Ивановной, Леся предлагает отважно сбежать до их возвращения и вернуться с извинениями и компенсацией позже, когда основная буря утихнет.

— Папа сам тут разрулит получше нас, а мы потом приедем и подлизываться будем, — заверяет она нас, и мы, само собой, дружно и смело соглашаемся. Хоть в чем-то у нас на данный момент единство взглядов.

В город мы с Василисой едем на заднем сидении машины Федоровых с без умолку щебечущей и распевающей Настеной в качестве буфера между нами. И, если честно, я очень рад присутствию этого чудного ребенка, волшебным образом снимающего напряжение четырех взрослых людей. Совершенно очевидно, что слова деда Миши заставили каждого из нас задуматься и осознать ошибочность слишком острых реакций, опрометчивых решений и нежелания понимать ход мыслей близкого человека, приведший его к тем или иным выводам и поступкам. Я и так знал, что страдаю этой фигней — «сначала психую — потом думаю», особенно когда дело касается Василисы, но реально удивлен, что и извечно невозмутимый Шон не безгрешен. Конечно, наш взрыв возмущения можно оправдать тем, насколько страшно почувствовать даже намек на возможность потери. Но я ведь не оснований своим реакциям сейчас ищу. Если уж на то пошло, Леся и Васька в своих действиях руководствовались тем же самым. А значит, в этом моменте мне следует поставить знак плюс вместо минуса. Ведь, если бы Василисе было на меня плевать, ничего бы из этого не случилось. Ладно, добавим это к моему извинятельному списку, чего уж там. Но на данный момент меня в большей степени другое волнует. То, что Василиса предпочла довериться в трудный момент не целой толпе мужиков, а одной, в сущности, еще малознакомой женщине. Это что, тенденция в принципе, та самая пресловутая интуиция в действии или просто следствие работы широкоизвестной дамской логики? Это мне как бы на будущее знать необходимо, дабы просчитывать в случае чего наперед и подстраховываться. Не потому что я собираюсь позволить еще хоть раз случиться подобной ситуации, но жизнь вообще нас редко спрашивает о наших планах — это раз. И даже данная геморройная ситуация еще не исчерпана — это два.

Первым делом в пути я, конечно, звоню отцу. Узнав мой голос, он буркает: «Сейчас» и отключается. Перезванивает через пару минут, очевидно, оказавшись вне зоны слышимости Марины.

— Ты в порядке, сын? — почти строго спрашивает он.

— Да.

— Василиса?

— Тоже, — отвечаю, покосившись на нее.

— Вы где?

— Едем домой.

— Домой не надо. Там после ночных событий не особо уютно, и к тому же уже работают строители.

Вот, значит, как. Просто взломом все не ограничилось, было продолжение кордебалета. Ладно, сейчас рядом с напряженно прислушивающейся Василисой я это обсуждать не буду. Как и то, что мое чувство вины перед ней возрастает, как и уважение к прежде осмеянной женской интуиции. Вкупе с разгоревшейся с новой силой злостью к ублюдкам, столь нахально демонстрирующим нам свою вседозволенность и безнаказанность. Ну, суки, я разберусь, как ответить вам взаимностью!

— Езжайте в офис, там скоординируйтесь уже нормально, — отец чуть выделяет последнее слово, акцентируя, однако, а не заставляя меня чувствовать себя виноватым. — Потом надо переправить Василису сюда, к Марине, и поставить свой пост охраны. А мы пока с тобой порешаем все, сынок, и заодно подготовимся к их возвращению.

Боль, настоящая, тягучая, липкая, та, что больше просто монотонной тоски, к которой привык за годы, вдруг заполняет нутро и сковывает мышцы. Да, отец однозначно прав, именно так и следовало действовать, руководствуясь разумными доводами, но, черт… черт… твою же ж мать! Отпустить Василису сейчас, потерять ее из виду — разве не значит утратить безвозвратно даже те эфемерные успехи, что каким-то чудом обломились мне нежданно-негаданно? У нее же будет время, целая хренова уйма времени, чтобы все передумать, переиначить, стереть и выбросить из головы! Что тогда? Ко мне она вернется опять совсем чужой, накрепко закрытой и навеки уже недоступной, учитывая, что хрен мне еще судьба подкинет такую ситуацию, в которой она волшебным образом откроется и подпустит ближе. Как же все не вовремя, еще и учитывая этот сегодняшний косяк. Но как бы меня не ломало от собственной неуверенности и эгоистичного желания ни за что не выпускать мою любимую занозу из виду, выбор между моими хотелками и ее безопасностью вообще не стоит. Поэтому отец прав, и Василиса поедет в Краснодар, а мне останется надеяться, что я не полный неудачник, и чаша весов в ее длительных размышлениях все же если и не склонится явно, то хоть качнется в мою сторону.

— Да, пап. Так все и сделаем.

— Хорошо. Жду вас завтра. И, Сень… мне кажется, будет лучше, если перевозкой Василисы не ты займешься.

А вот это прямо обидно. Что собственный отец не верит, что смогу доставить ее без проблем? Гнев вскипает моментально, сделав дыхание резким и горячим.

— Думаешь, я не справлюсь? — едва сдерживаясь, выдавливаю я.

— Нет, дело не в том. Просто, если они метят в тебя, то находясь рядом, ты подвергаешь Василису риску.

— А если не только в меня?

— Тогда все равно полезно разделиться и заставить их пометаться за двумя мишенями и определиться четко, кто же им нужен на самом деле. Ты, как объект, который они хотят физически устранить с пути, или она, как инструмент возможного давления.

Злость моментально откатывает. Опять со мной это происходит. Сука-а-а, надо как-то лучше контролировать свои эмоции, Сеня!

— Ладно, я понял. Но только я с Василисой тогда две группы пошлю. Хрен они к ней даже подступиться смогут!

— А вот это верно, сынок. В этом случае больше не значит хуже. Ну, все, до связи. Мне возвращаться надо.

— Увидимся, пап.

— У них все хорошо? — Василиса впервые заговаривает со мной после нашего почти скандала.

— Да, у них все в порядке, — отвечаю я, и она опять отворачивается к окну.

Я пробегаюсь взглядом по ее лицу, от нахмуренного лба к длинным ресницам и чуть подрагивающим крыльям носа, вниз к губам, которые к моему облегчению не раздраженно сжаты. Невыносимо хочется обласкать ее не только глазами, и от силы этого желания руки сжимаются в кулаки, а губы колет от воспоминания, какими ошалелыми и неистовыми были наши поцелуи до того, как в наше пространство вторглась проклятая мохнатая скотина. Когда еще такое повторится?

Уже на подъезде к городу я набираю дежурного в офисе.

— Ше-е-еф! — вопит Роман, узнавая меня, и тут же на заднем плане раздается гул мужских радостных голосов. — А мы уже думали к вечеру начинать прочесывать все вокруг в поисках тебя!

— И как искали бы? — спрашиваю мрачно. — Ходили бы и заглядывали под каждый листик и камушек?

— Эм-м-м… — мнется мужчина на том конце. — Я так понимаю, что идти на поводу у твоей девушки было ошибкой?

Я кидаю быстрый взгляд на бесстрастно взирающую в окно Василису, которая сейчас скорее уж похожа на привычную мне Снежную королеву. Она не может слышать Романа, но все равно мне становится некомфортно.

— Не парься, все правильно. Просто нам стоит разработать протоколы на будущее, учитывая этот опыт.

— Ясно, — Роман все понимает и без лишних объяснений.

Но это все потом, сейчас о насущном.

— Как там обстановка? — перехожу я к делу.

— Дай, — слышу я в трубке голос Молотова. — Шеф, ты уже в норме?

— Лучше всех! Так что там у нас?

— А у нас веселье по полной программе. Но мы бы предпочли рассказать тебе все лично. Ты сможешь в офис подтянуться, или нам куда выдвинуться?

— Буду минут через сорок.

— Вот и ладушки. А то тут тебя как раз дожидаются еще со вчерашнего вечера.

— Кто это?

— Да господин Зарицкий же. Уже выпил весь твой дорогой коньяк для гостей и выспался на всех диванах.

— Чего вы его не выставили?

— Он говорит, что все равно не уйдет, пока с тобой не повидается, и утверждает, что может быть весьма полезен. Да и вообще, он прикольный, и не скажешь, что мажор. Такие байки травит, оборжались мы прямо! — А, ну, языком молоть — это у нас Марик всегда был непревзойденный мастер!

— Нашли себе развлечение на работе, — недовольно бурчу я. — Ладно, ждите, я скоро. Только ничего не болтайте там с порога, я не один приеду.

— То есть, будущая мадам Кринникова-младшая тоже будет? — хмыкнув, осведомляется Леха.

— Молотов! — предупреждающе рычу я.

— Да я молчу, молчу! — ржет он, и, перед тем как отключиться, я слышу, как этот шутник фальшиво запевает мелодию марша Мендельсона. Ну, погоди, засранец, я из тебя на тренировке дурь то при случае повыбиваю!

Перед офисом Леся привычно целует меня, толкая животом и вынуждая согнуться.

— Ты же знаешь, что я тебя люблю, Седенький, — шепчет она, щекоча мое ухо. — Сделай все как надо!

— Все, что будет в моих силах, матушка Гусыня, — так же тихо отвечаю я.

— Просто все! — строго нахмурив брови, она грозит мне пальцем.

Василису Рыж с чувством обнимает и тоже что-то неслышно тараторит на ухо, отчего та открыто улыбается и бросает на меня короткий взгляд. От этой мимолетной встречи глазами под диафрагмой будто кто-то немного ослабляет узел, а все потому, что в нем так нужное мне сейчас тепло. Совсем немного, неявно и на краткий миг, но я то знаю, если женщина смотрит так, значит, гроза почти миновала. Уж поверьте засранцу с обширным и многогранным опытом в этом вопросе, которым я и впредь намерен пользоваться без зазрения совести. Хотя отныне все приобретенные навыки и знания буду использовать для охмурения, соблазнения и завоевания лишь одной конкретной женщины.

— Я сейчас своих отвезу и вернусь! — деловито говорит Дима.

— Не-не-не, мужик, не надо! Теперь, когда я в трезвом уме и твердой памяти, уже сам разрулю все, — тихо отвечаю я, поглядывая на женщин. — Спасибо огромное за все, но у тебя сейчас есть поважнее дела!

— Седой! — хмурится друг и недовольно качает головой.

— Расслабься, правда, теперь все нормально… будет. Ты вон лучше за женой следи, причем неотрывно, а то мало ли опять, — усмехаюсь я, нарочно повышая голос, чтобы Леся меня услышала. В ответ она корчит мне гримасу.

— Да тут следи не следи, все один хрен по-своему сделает! — отмахивается Шон и садится в машину.

— Я тебя тоже очень-очень люблю, дорогой! — отвечает ему Рыж, усаживаясь рядом. — Вы точно уверены, что Василисе не лучше с нами поехать?

— Они уверены! — буркает Шон и стартует с парковки, оставляя нас в обществе уже высыпавших наружу охранников, тут же окруживших плотным кольцом в лучших традициях западных боевиков.

Я беру Василису за руку, волнуясь, что подобная демонстрация силы может напугать ее, но она вроде остается спокойна и ладонь у меня не пытается отнять. Даже наоборот, сжимает ее, вызывая у меня непроизвольный вздох облегчения и удовольствия. Вот так весьма для меня символично, рука об руку, мы и входим в офис, чтобы столкнуться с Марком, нетерпеливо вышагивающим по холлу здания. И я даже и не пытаюсь скрыть самодовольства, которое так и прет из меня, когда бывший друг упирается взглядом в наши соединенные руки. Наплевать, что он там говорил, типа, на Василису больше не претендует. Воспоминаний о том, что когда-то у него, можно сказать, совершенно официально было на нее больше прав, чем когда-либо у меня, бесит и пробуждает снова мою темную сторону, которая буквально требует открытой, даже вызывающей демонстрации появившейся между мной и Васькой связи. Это реально сильнее меня. Я едва сдерживаюсь, чтобы не притиснуть мою занозу к своему боку, стараясь заслонить, отнять у давнего соперника даже возможность смотреть на нее. Показать наглядно, что отныне и навсегда я буду здесь, между ним и ею, потому как считаю это место своим по праву. Дурость полная, конечно, но что же тут поделаешь, если все так и есть. И то, что Василиса не отрицает происходящее между нами сейчас ни вслух, ни языком тела перед своим бывшим женихом и продолжает сжимать мою ладонь нисколько не дрогнувшей рукой, практически отрывает меня от земли. Просто обожаю ее за это и за вежливую, но прохладную, абсолютно лишенную теплых эмоций или даже смущения улыбку, адресованную Марку. А за этот взгляд, говорящий «ты никто в моей жизни», тоже хочется затискать до потери пульса. Хотя предпочел бы, чтобы она его с ходу на хрен послала. Даже на мгновение представил себе это. А что, мелкая гадость, но приятно! Особенно учитывая, что со мной творилось, когда видел их раньше вместе. И да, я в курсе, что победители, типа, должны быть великодушны. Но либо я себя еще не ощущаю здесь настоящим триумфатором, либо моя злопамятность неизлечима, но что-то не находится во мне пока всепрощения для Марика.

— Привет, Василиса, — приветственная широкая улыбка вспыхивает на лице Марка, но быстро угасает, как только он наталкивается на мой «пошел на хер» взгляд. — И тебе, Кринников, добрый день!

— Чем мы обязаны вашему внезапному и, мягко скажем, малоожидаемому визиту, господин Зарицкий? — сдерживая прущую наружу язвительность, спрашиваю я, не просто придавая своему «мы» объем, а прямо-таки выпячивая его, точно как Леся свою огромную пузеню. Ага, попробуй не заметить и не прореагировать, говнюк!

Мгновенное понимание вспыхивает в глазах бывшего друга. Марк ухмыляется и качает головой, как будто увидел что-то давно ожидаемое и при этом все же удивительное. А потом он резко мрачнеет.

— Обязан вообще-то лично ты, тем, что повел себя, как упертый баран с неуместным и чрезмерным в определенных ситуациях чувством ответственности в отношении тех, кто этого ни хрена не стоит! — тыкает он в меня пальцем. — Но обсуждать это вот прямо здесь перед всеми, и в особенности перед Василисой, я не собираюсь!

Марк чуть качается и вальяжно опирается о стену, нахально пялясь на меня. Я понимаю, что он все еще не трезв, хотя взгляд у него, в противоположность поведению, ясный и решительный.

— И почему же это? — усмехаюсь я. Нет, я, конечно, согласен с ним, что не стоит вываливать всю подноготную при Василисе, но этот вызов в его глазах выводит меня из себя.

— Потому что не хочу, чтобы ты из чувства дебильной гордости и ради возможности выглядеть долбаным героем в ее глазах пропустил все, что скажу, мимо ушей и усугубил свое и без того хреновей некуда положение.

Повисает пауза. Марк выжидающе смотрит на меня, пристальное внимание моих ребят с фирмы я тоже отчетливо ощущаю спиной, а сам перевожу взгляд на Василису, судорожно подыскивая выражения для того, чтобы по сути сказать, что ей действительно не стоит слышать то, что мы будем обсуждать. Она же переступает с ноги на ногу, чувствуя себя явно неловко.

— Вам не кажется, что оберегать меня от информации уже как-то глупо после всего, что было, и делать этого не стоит? — спрашивает она, сохраняя внешнее спокойствие.

— Поверь, Васюнь, стоит и еще как, — мягко отвечает Марк, и меня тут же накрывает мгновенной необходимостью схватить его за глотку, чтобы больше никогда не смел ее так называть. Я ловлю себя на том, что делаю в его сторону шаг и стискиваю кулаки даже раньше, чем это осознаю.

И Марк, несмотря на пары алкоголя в его пустой башке, это просекает, но не отшатывается, а прямо и отчасти зло смотрит мне в глаза.

— Ладно, — вздохнув, неожиданно покладисто говорит Василиса и тянет у меня из рук свой рюкзачок. — Я же так и не приняла душ, а после всего он мне действительно нужен. Насколько знаю, тут у вас он есть.

— Я провожу! — тут же, на мой взгляд, чрезмерно радостно вызывается Роман.

Я нехотя отдаю ей сумку, и они уходят по коридору. И я даже не могу найти слов, способных выразить, что происходит со мной просто от того, что она уходит все дальше по коридору. Расстояние между нами — неправильно, неестественно. Черт, что со мной будет, когда она уедет? Марк тоже провожает их взглядом, и это, само собой, злит меня.

— Не пялься! — рычу я. — В кабинет мой пошли!

— Арс, твою дивизию, ну я же сказал, что больше не претендую ни на что с Василисой, — почти возмущается Марк.

Как будто бы ты, сука, мог бы!

— А я сказал, не пялься или зубы выбью! — огрызаюсь, поднимаясь по лестнице.

— Ты в курсе, что я могу и сдачи дать? — я только насмешливо хмыкаю. — Я о том, что ведешь себя, как гребаный пещерный человек.

— Марик, ты по делу вроде пришел. А мое поведение я буду со своей девушкой обсуждать.

— Со своей девушкой? Аллилуйя, неужто это свершилось! У одинокого волчары Арса Кринникова появилась ЕГО девушка, — он театрально воздевает к потолку руки, тут же спотыкаясь. — А это у вас как, в обе стороны работает? То есть она твоя девушка, а ты ее парень?

Еще как ее, вот только Марика это ни хрена не касается.

— Отвали, — бурчу, кивая Светочке в приемной.

Она радостно улыбается мне, а взглянув на Марка, неожиданно вспыхивает и отводит взгляд. Так, мне это не нравится.

— Света, иди домой! — приказываю я. — И завтра можешь не приходить. Я позвоню, когда все наладится.

— Кринников прозрел и понял, каким дебилом был чертову уйму лет!

— Зарицкий! Бесишь!

Плотно прикрыв двери кабинета, я указываю ему на кресло, но Марк плюхается на диван и растягивается на нем во весь рост. Я иду сразу в собственную душевую, прилегающую к кабинету.

— Хорошая девочка твоя секретарша! — хмыкает, потягиваясь.

— Сунешься — башку оторву! — сразу предупреждаю я, зыркая сквозь открытую дверь, пока с удовольствием умываюсь.

— Да что ты, как жадный скряга, мужик! Сюда не смотри, это не трогай!

— Я предупредил!

— Да расслабься, Арс. Я с хорошими девочками завязал. Таким, как я, не хрен на них роток раскрывать. Да и ребенок твоя Светочка еще совсем, — тон Зарицкого резко меняется, отзываясь у меня внутри созвучной тоской, которую помню еще слишком отчетливо. — Я, может, и скотина, но не полный же мудак.

Я решаю оставить данное замечание без комментариев, и Марк просто продолжает:

— Скажи мне, ты в курсе, что твой наниматель, чьи права ты столь ревностно отстаиваешь, собирается сделать с этим долбаным заводом ровно то же самое, что и наехавший на тебя перец? — без всякой подготовки начинает он. — Только привлечь к строительству он собирается не отечественных, а турецких инвесторов и строителей.

Нет, я не в курсе.

— Даже если и так, какое это имеет значение? Он заказчик, чьи интересы мы защищаем потому, что именно для этого нас и нанимали. — Я усаживаюсь за стол и располагаю противно нудящую руку на подлокотнике.

— Я это просто сказал на случай, если у тебя там какие-то еще причины имеются морального свойства помимо прямых обязательств по договору. И твой наниматель, и этот засранец столичный хотят сделать с тем жирным куском земли одно и то же. Так что твое встревание между ними выглядит весьма бледно с точки зрения борьбы за правое дело.

— Зарицкий, да похер мне на их планы! Единственное, что важно — это репутация нашей фирмы! Если мы уступим давлению, кто нас после этого наймет? Что, к чертовой матери, за охрана, которая рассасывается, как только у заказчика проблемы замаячат? И никакого правого дела не было до тех пор, пока этот мудак не попытался давить и угрожать моей семье! — ничего не могу поделать с той яростью, что поднимается внутри, когда думаю об этом.

— А вот с этого места самое интересное и начинается! Понимаешь ли, друг мой, иногда бывают моменты, когда нужно выбрать приоритет! Безопасность близких или репутация, мать ее, фирмы! Как, по-твоему, что важнее? — Марк садится и смотрит на меня пристально и цепко, несмотря на кажущуюся легкость своего тона.

— Какого хрена надо тебе? Что за вопросы? Это вещи вообще не сравнимые, уж это ты должен однозначно понимать, — мрачно отвечаю я.

В самом деле, какой, к черту, выбор между спокойствием, жизнью и здоровьем близких и каким-то бизнесом, который даже после полного краха можно отстроить обратно, при достаточной доле упрямства, а вот потеря первого будет безвозвратной.

— Да нормальные вопросы и очень насущные, хотя уже ни черта не своевременные! — вздохнув, бормочет Марк.

— В смысле?

— В том смысле, что, даже уйди ты в сторону прямо сейчас, этот урод уже тебе не простит. Я тебе говорил, какой он редкостный злопамятный ублюдок. Могу процитировать то, что слышал собственными ушами, хоть для них это и не предназначалось: «Даже если этот наглый щенок приползет ко мне на пузе, я все равно теперь раздавлю его как червя!». С того момента, когда вчера твои ребятки повязали его гопников в вашем доме и сдали их ментам, он вообще в бешенстве. — Ага, вот эта подробность прошла мимо меня, потому как, вместо того чтобы принять отчет у того же Молотова, я пошел разговаривать с Зарицким. — Короче, Арс, здесь уже не выйдет даже просто предложить ему мировую и позволить порвать твоего заказчика, как Тузик грелку, потому как натянуть остро желают уже лично тебя и в твоем лице, естественно, вашу контору.

— Как будто я вообще собирался предлагать этому ушлепку мировую!

— А плохо, что не собирался! Если бы от меня зависело столько всего, включая родных и подчиненных, как от тебя, то я не только мировую предложил, но и собственную задницу! — раздраженно повысил голос Марк. — Вот только, как я уже сказал — момент упущен!

— А если так, то чего ты приперся? Просто поставить меня в известность или позлорадствовать? — короткая вспышка паники от слов бывшего друга сменяется злостью.

— Нет, придурок. Я предлагаю сделку. Я помогаю выбраться тебе, а ты мне.

Марк вскакивает и, выдавая, видимо, давно копившуюся нервозность, начинает метаться по моему кабинету туда-сюда.

— А более внятно можно?

— Я…у меня есть компромат на этого урода, что зажимает тебя. Причем такой, за который его, не глядя на положение, в землю закопают быстро и глубоко его же друзья-товарищи. Но если все это дерьмо вылезет наружу, то станет абсолютно понятно, что исходит утечка из нашей семьи. Более того, если использовать эту инфу, то я бы хотел, чтобы все указывало прямо на меня и никоим образом не на моего отца.

— Погоди, ты что, хочешь откровенно подставиться? — непонимающе смотрю на него.

— Вот именно, — продолжает он вышагивать, бросая на меня короткие настороженные взгляды.

— Не понимаю. Да кончай ты мельтешить! Сядь и нормально все объясни!

— Нечего тут объяснять! Мне нужна новая жизнь, с чистого листа, отряхнуться от всего. От отца с его долбаными указаниями, как мне следует жить, от Ольги, от грехов моих, что висят на мне мертвым грузом, вообще от всего!

— Но я-то как могу тебе помочь?

— Можешь. Я кое-что подготовил для себя… на самом деле довольно давно, но все не решался. Короче, Арс, я знаю, что ты на деньги не поведешься, и поэтому я тебе оставлю их на хранение. И исчезну, надолго. Но, возможно, время от времени буду связываться с тобой и просить переправить некую сумму, куда скажу.

— Что за, мать его, шпионские страсти?!

— Ты не поймешь! Я же тону здесь, разве не видишь? Просто подыхаю! Не я это, и жизнь чужая! Хочу ходить под парусом где-нибудь на краю света, возить галдящих отдыхающих, а не становиться тем, кем хотят видеть меня мой отец и Ольга! Но я не ты, я слабак! Если я просто не исчезну, отец мне никогда не позволит быть собой. Он добьет меня и сделает свое подобие!

— Ты же отдаешь себе отчет, что эта твоя мечта… ну, она и есть мечта и вряд ли что-то большее? Уверен, что именно это тебе нужно в жизни?

— Понятия не имею. И не узнаю, пока просто не попробую. Вот поэтому я хочу вырваться, разорвать все связи. А чтобы меня нельзя было отследить и вернуть, ты станешь моим казначеем. Я же на самом деле не знаю, как пойдет, и где и когда я решу остановиться, да и решу ли вообще. А взамен я избавлю тебя от проблемы. Будем считать это моим подарком.

— Уверен, что это не будет вроде данайских даров? — прищуриваюсь я. — Я пока плохо представляю, как все это будет выглядеть.

— Прекрасно будет. Смотри: я солью инфу, из-за которой у этого урода появятся такие проблемы, что ему станет не до тебя вообще, и исчезну. Он долбаный динозавр и атавизм из прошлого и ощутит на своей шкуре, что такое игра по новым правилам, когда с помощью скандала в сети и СМИ можно урыть человека безвозвратно. Конец его карьере, его бизнесу и даже его репутации среди таких же бывших криминальных ископаемых, как он сам. Ему не об охоте на тебя нужно будет думать, а о том, как собственную шкуру спасти. Если от властей и можно отмазаться, то от своих — нет. На тебя ничто не будет указывать, так что даже если он захочет отомстить, то будет искать меня. И хрен найдет. Так что все счастливы, хэппи энд и прочее нам обеспечено!

— Ты хоть понимаешь, на что себя обрекаешь? Если он так на меня закусил из-за куска земли, тебя он по гроб жизни не простит!

— А видал я его прощение!

— Ты годами не сможешь вернуться, Марк! — качаю я головой.

— А я и не собираюсь! Здесь нет ничего, к чему бы я хотел возвращаться, — Зарицкий сжимает кулаки, и я вижу в его глазах решимость. — Я все равно свалю, даже если придется как-то приспособиться без твоей помощи. Так позволь же мне напоследок выпендриться и побыть чертовым героем!

Я молчу, потому что не считаю себя вправе подводить черту под его привычной жизнью.

— Арс! Ты в деле? Я ведь прошу совсем немного! — нервно сглатывает Марк.

Я прекрасно понимаю, что ему нужно. Он давно собирался, готовился к этому безрассудному бегству, но ему нужен некий спусковой крючок, неоспоримая и значимая причина уже переступить эту грань, и он эгоистично требует этого от меня. И дело совсем не в сохранении денег, ради Бога, сейчас есть для этого тысячи возможностей, таких, что и отследить будет нереально! Дело в том, что ему нужно осознание того, что обратной дороги быть не может, вот поэтому он и здесь сейчас. Что же, а мне нужна безопасность и решение ситуации, и похер, какой ценой. Так что тут эгоизм взаимный. Ну, и кого это волнует?

— Кринников, я жду! — нетерпеливо дергает меня Марк.

— Давай я дам тебе ответ завтра.

В это момент в дверь стучат.

— Вы еще не закончили? — раздается голос Василисы с той стороны.

— Заходи, Васюнь! — вместо меня отзывается Марк и поворачивается к ней. — Совещание перенесено на завтра!

— Прекрати звать ее так, — не могу сдержаться я, а Марк довольно оскаливается и одними губами снова произносит: «Васю-у-уняа-а!»

Вот же козел неисправимый!

— А ты, и правда, поумнел и повзрослел, если стал брать время на раздумья, — криво усмехается он и стремительно идет к двери. — До завтра.

Как только за Марком закрывается дверь, я подхожу к ней, запираю и швыряю ключ на стол. Василиса следит за мной и вопросительно поднимает бровь. Быстро набираю на внутреннем телефоне пост внизу.

— Наверх никому не подниматься, — отдаю приказ и тут же вижу, как вспыхивают щеки Василисы.

Она сглатывает, но не отворачивается и просто наблюдает за мной.

— Поехать домой мы не можем. Ко мне на квартиру тоже не вариант. В гостинице номер снимать тупость, потому как я не потерплю, чтобы мужики, охраняющие двери, могли услышать все эти звуки.

— Звуки? — глаза Василисы прищуриваются, но губы чуть приоткрываются.

— Ага, те самые, которые ты будешь издавать, — усмехнувшись, шагаю к ней и тяну здоровой рукой футболку через голову.

— Думаешь, буду? — Василиса пятится назад. И, нет, в ее глазах нет и тени страха или отказа. Она меня дразнит, разжигает. Не знаю, осознает ли она до конца, или это чистые инстинкты, но именно это она и делает. Вытаскивает наружу ту дикую часть меня, которая желает ее так неистово и долго, что слов для этого просто не существует.

— Будешь, Васюня, еще как будешь! — я не иду — подкрадываюсь к ней, пока она продолжает отступать, возводя с каждым шагом мою потребность в ней в новую степень остроты. — У нас есть только этот вечер и ночь перед тем, как ты уедешь в Краснодар, и я собираюсь сделать так, чтобы ты каждый день там без меня с ума сходила от желания вернуться и оказаться снова подо мной.

Я вижу секундную вспышку раздражения из-за моего наглого заявления, но дыхание Василисы уже сбилось и, похоже, она решает оставить его на потом. Я счастливый придурок, однозначно!

— А ты? — вместо этого шепчет она севшим голосом и, вскинув голову, смотрит мне прямо в глаза, требуя откровенности и одновременно открыто показывая степень собственного влечения.

Отступать ей больше некуда, она прижимается спиной к стене, и эта опора будто придает ей больше уверенности.

— Я что? Буду ли я кричать? Ну, возможно, не так громко, может, только рычать или пошло стонать, но молчать точно не получится, — я наклоняюсь к самому ее лицу, не зная, кого больше искушаю — себя или ее этой предельной близостью.

— Я не об этом, — качает Василиса головой, и ее взгляд становится ошеломляюще уязвимым. — Ты будешь здесь сходить с ума без меня?

— Васю-у-унь, — стенаю я и целую в висок. — Сходить с ума… помирать… загибаться я без тебя буду.

Мой открытый рот скользит по ее щеке и подбородку, минуя губы, ниже, и Василиса откидывает голову, подставляя мне шею. Я дурею от этого покорного жеста и не могу вздохнуть от той нежности, что заполнила мою грудную клетку, и разум на короткое время вытесняет даже жгучую похоть к Василисе, которая, казалось бы, была неистребима во мне годами.

— Ты ведь знаешь, что я боюсь, — сипло шепчет Васька, продолжая подставляться под мои поцелуи. Ее глаза прикрыты, а руки бессильно висят вдоль тела.

Она не продолжает, но я и так знаю, чего она опасается. Еще совсем недавно я и сам этого боялся. А что, если это у меня не навсегда? Что, если я в какой-то момент пойму, что огня между нами больше нет, и захочу пойти дальше? Но время этих сомнений уже миновало, и теперь я уверен в себе на все сто. Не побожусь, что не совершу ошибок: мало, много — кто знает, но в том, что не обману, не предам, не перестану видеть, насколько она особенная, единственная для меня, вот тут уж полная ясность. Времени понять это мне хватило через край.

— А ты знаешь, как я боюсь? — обхватываю ее лицо и смотрю в эти невыносимые зеленые бездны, в которых утонул так давно и безвозвратно. Оглаживаю щеки и подбородок, обожаю каждым касанием.

— Разве? — такая хрупкая трепетность в одном слове. Такая огромная и беззащитная надежда на все. На меня.

— До потери рассудка, — провожу по ее губам своими, млея от удовольствия. — Так что мы в равном положении. Хотя нет. У тебя есть власть принять окончательное решение. А я могу лишь надеяться и пытаться убеждать.

— Тогда убеждай, — Василиса отстраняет меня, заставляя отпустить, и проворачивает снова свой фокус с обнажением, отшибший мне все мозги в доме Лесиных родителей. И, несмотря на повторение, он срабатывает так же эффективно. Скажу больше, он будет срабатывать и через сто, и через тысячу раз. Ее грудь на свободе, но только лишь на мгновенье, потому что мои руки тут же дерзко примагничиваются к ней. Сопротивляться бесполезно, останавливать бессмысленно. Это наша чертова гравитация, один из неоспоримых законов вселенской чувственной физики, и кто я, нафиг, такой, чтобы спорить с этим?

Моя нежность никуда не испаряется, просто временно уступает место иссушающей жажде, копившейся так долго. Касание губ легкое, но при этом оглушающее похлеще удара дубиной и срывающее все тормоза. Я больше не хочу пробовать, желаю упиться в хлам, и, судя по жадности Васькиного ответа, я здесь не один такой. Ее ладонь обхватывает мой затылок, будто она не меньше меня желает удостовериться, что никуда я уже не денусь. Вторая рука блуждает по мне повсюду: плечо, грудь, спина и даже торопливо соскальзывает на задницу, будто еще не может определиться, где ей остаться, или просто торопится исследовать все и сразу. И да, я наглая похотливая скотина, потому что ловлю ее руку и опускаю на мой стоящий колом член. Не сдерживая долгого стона, бесстыдно толкаюсь, продолжая удерживать. И получаю за это то ли награду, то ли наказание, когда Василиса сильно и уверенно сжимает пальцы, стискивая меня сквозь ткань. Ткань, мать ее, которая до сих пор почему-то между нами! Впившись в губы Василисы, требую полного доступа, тут же дергаными движениями расстегивая ее джинсы. Василиса не просто поддается и впускает мой язык, а вытворяет своим что-то безумное, отчего я уже не знаю, мы все еще целуемся или уже откровенно трахаем друг друга ртами. Когда мои пальцы касаются обнаженной кожи ее живота, Василиса всхлипывает и, вздрогнув, поджимает мышцы, и я беспрепятственно соскальзываю вниз, туда, куда мне уже невыносимо нужно, тут же находя ее обжигающе влажной. И не думая тормозить, погружаю пальцы в ее мокрую тесноту, атакуя при этом рот без всякой жалости. Как бы грязно и пошло это не звучало, но мне просто жизненно необходимо быть глубоко в ней повсюду, всеми возможными способами. Василиса вскрикивает, разрывая наш поцелуй и ударяясь головой о стену позади себя. Надавливаю, упиваясь горячей пульсацией ее естества, и сжимаю предельно отвердевший сосок, получая в вознаграждение ее новый всхлип, перерастающий в стон, и отчаянное выражение ее раскрасневшегося лица, когда она погружается в собственное наслаждение. Не даю ей передышки, ускоряюсь, ласкаю и потираю, не сводя с нее глаз. Василиса уже не оглаживает мое тело, а просто судорожно цепляется, словно боится упасть, но я-то знаю, что не дам ей этого сделать. А вот взлететь — это пожалуйста, сколько угодно. Ее дыхание все беспорядочней, вскрики все чаще и громче, она мотает головой и сильно зажмуривает глаза. Потом неожиданно умоляюще подается ко мне в поисках поцелуя, но я даю ей лишь краткий, быстрый и жадный контакт, и резко отстраняюсь, потому что уже ощущаю сокращение ее мышц. Она судорожно выгибается, насаживаясь на мои пальцы еще больше и заставляя мой член возненавидеть их за это. Вот он — этот кратко-бесконечный момент ее взлета, за новое повторение которого я теперь хочу жить и с легкостью готов сдохнуть. За этот невидящий, абсолютно пьяный взгляд из-под ресниц. За эту открытость ее бледного горла. За эту Васькину безоговорочную капитуляцию, которая на самом деле ее сокрушительная победа надо мной. Ее голос срывается, дрожит, выдавая предельное напряжение, так же, как все ее тело. И я не хочу пропустить это зрелище, ни единой его секунды. Возможно, потом это будет происходить еще много раз, но первый раз, когда Васюня кончает на мою руку, я хочу это увековечить в памяти во всех мельчайших подробностях. Она остается самой идеальной и невыносимо прекрасной дугой дикого электричества, кажется, бесконечно долго, хрипя и задыхаясь, а потом обмякает, и в этот момент я хочу сам взреветь от этого сносящего крышу наслаждения. Заставить женщину кончить — это удивительный кайф, делающий полноценным само действо секса. Ощутить же оргазм любимой женщины, которому ты стал причиной, вообще за гранью. Это одна из тех вещей, позволяющих в полной мере прочувствовать, что же такое быть мужчиной. И сейчас, прижимая к себе все еще вздрагивающую Василису, я понимаю, насколько это бесценно.