Глава 9

Кайя

Мы отправились к академику Персивалю Коллинзу, и я успела нафантазировать, что он пригласит нас в лабораторию, в святая святых любого ученого — там, среди бесчисленных колб и кипящих зелий академик вскроет банку с бабочками и начнет их препарировать. Однако ничего подобного не случилось. В роскошном дворце академика нас принял даже не сам Коллинз, а его секретарь, угрюмый молодчик в сюртуке с завернутыми рукавами, который спустился со второго этажа в гостиную, где дворецкий нам дальше присесть не предложил. Секретарь со всей возможной осторожностью взял у Курта банку с бабочками, оценил их количество, удивленно прицокнув языком, наклеил на нее номер и выписал справку о том, что сосуд с червями проклятия взят для исследований.

— А где же сам господин Персиваль? — не вытерпела я. Это было, конечно, невоспитанно, девушки из благородной семьи помалкивают, давая возможность говорить мужу или отцу, но мне вдруг сделалось очень обидно. От этого Персиваля Коллинза зависит моя жизнь, вообще-то, Курт принес ему удивительное явление, а он даже носа высунуть не хочет из своего логова, даже не желает поздороваться!

— Господин Персиваль занят, миледи. Прокладывает сеть заклинаний для Королевской детской больницы, ему сейчас ни в коем случае нельзя останавливать работу, — ответил секретарь, и моя досада растаяла. — Господин Лансеберг, мы пришлем вам птичку сразу же, как только что-то выяснится, — секретарь нахмурился и признался: — Я никогда не видел ничего подобного.

— Я тоже, — угрюмо признался Курт.

На том и распрощались. Мы вышли в снежное воскресное утро — воздух пах легким морозцем, сеном и яблоками, во всех домах пекли традиционные яблочные пироги. Гуляющий народ уже потихоньку выходил на улицы — заглядывал в кафе, хлопал дверями магазинов, покупал театральные билеты в пузатых будках. Чуть в стороне был парк — ворота уже открыли, и ребятня с веселыми криками каталась с горки. Я не сдержала улыбки и сказала:

— А мы с сестрой всегда приходили сюда кататься. У нас даже санки были, и однажды их кто-то стащил. Но мы все равно катались. Просто так, без санок. Мама ругалась, говорила, что девочки из достойных семей так себя не ведут.

Я вспомнила о родных, и мне сделалось грустно. Даже не прислали птичку, чтобы узнать, как мои дела. Я понимала, что Мия занята с ребенком, а мать спешит рассказать соседкам, что я вышла замуж — всем некогда, все хлопочут. Я сделала свое дело… и теперь была им не нужна?

Пожалуй так. От этого становилось даже не грустно — тоскливо.

— Мы с сестрами тоже катались, — признался Курт. Я взяла его под руку, и мы неторопливо пошли по улице. Моя тоска отступила, словно Курт почувствовал ее и сумел как-то сгладить. Из парка несся заливистый детский смех — наверно так звонко и весело можно смеяться только в детстве, когда у тебя нет ни забот, ни хлопот, а мир лежит перед тобой, такой огромный и сказочный, и принадлежит только тебе. — Приходили домой, как четыре снеговика. Слуги сначала обметали нас вениками на ступеньках и только потом впускали в дом.

— А где сейчас твои сестры? — спросила я. Интересно, знакомил ли Курт своих жен с ними? Или зачем показывать близким свои лекарства, зачем им встречаться с теми, кто ненавидит их брата? Мне вдруг сделалось тоскливо.

— Келла живет в Южном Уделе с мужем. Он банкир, управляет там филиалом Первого королевского. Джиллиан овдовела, теперь блистает в свете и меняет поклонников, как перчатки. А у Хайди четверо детей… о, а вон, кстати, и они на горке! — ответил Курт и поднял руку, приветствуя сестру.

— Давай подойдем к ним? — предложила я. Почему-то мне показалось, что для Курта это может быть важно. Почему-то мне почудилось, что это будет счастливый знак — если мы сейчас встретимся с его сестрой и поговорим, то обязательно найдется способ избавиться от проклятия.

Я буду не просто очередной женой по отчаянию. Я стану кем-то больше.

В тот же миг со стороны горки послышался женский крик и детские вопли — и мы не пошли, мы побежали. Я ни разу не видела инквизитора в работе, в поимке преступника, и это было впечатляющее зрелище. Курт как-то вдруг преобразился, став напряженным, быстрым, цепким. От него так и веяло магией и силой — ох, не повезет тому, кто встанет у него на пути.

Он был похож на ураган — неотвратимый, сметающий мир, словно сор.

Горка в парке была не просто грудой снега, который утрамбовали определенным образом. Эта часть столицы располагалась на холме, парк убегал вниз по ее склону, и горка для катаний была вписана в его рельеф с такими крутыми поворотами, что от восторга захватывало дух. Дети столпились испуганной пестрой стайкой рядом со своими мамами и нянями, все дружно показывали на горку, пища, всхлипывая и шмыгая носами, и какая-то молодая женщина в изящном темно-сером пальто с пушистым меховым воротником махнула рукой вперед и воскликнула:

— Курт, слава Богу! Вон он!

С горки кубарем катился человек — вернее, нечто, которое приняло человеческий облик, и теперь он слетал с него ворохом осенних листьев. Вот мелькнула растрепанная бурая шерсть, вот сверкнула сразу дюжина глаз, раскрываясь там, где только что была человеческая голова, и я застыла с раскрытым от ужаса ртом, когда увидела в лапах существа крошечную детскую фигурку. На ее счастье девочка в белой шубке не понимала, что ее украло чудовище — она заливалась хохотом, катясь вниз в его объятиях, и ей было весело. Она получала искреннее удовольствие от того, что катилась с горы в лапах зверя.

Перепуганная до смерти мать бежала за ними по краю горки, падала и поднималась, и снова падала, но продолжала бежать.

— Вижу! — бросил Курт через плечо, рухнул на снег и покатился с горки вслед за похитителем. Над его головой задрожало марево, складываясь в дрожащие, словно наполненные кровью лепестки, и кто-то из женщин ахнул:

— О Господи, это же Багровый Первоцвет! Слава Богу!

— Это мой брат, — с восторженной гордостью заявила женщина в пальто, стайка малышей рядом с ней закивала, и самый старший мальчик, который сжимал в руках надкусанный пряник, важно подтвердил:

— Да, это дядя Курт! Он сейчас поймает! Он ему сейчас задаст!

Я не сдержала испуганного возгласа: швырнув золотистый сгусток заклинания, Курт заставил чудовище затормозить и влетел в него — дальше они покатились все вместе, каким-то чудом не задавив девочку. Похититель ребенка рычал и отплевывался, и возле его плеча раскрылась вторая пасть, которой он попытался укусить Курта за руку. Не получилось — от пальцев инквизитора уже тянулись серебряные нити, опутывая монстра, и, когда они вылетели к концу горки, туда, где уже приплясывали патрульные полицейские парка, готовясь ловить добычу, чудовище уже спеленало, как муху, которой не повезло оказаться в гостях у паука.

— Волчок! — весело закричала девочка, разрумянившись и заливаясь хохотом от удовольствия. Курт поднялся на ноги, выхватил ее из, казалось, бесчисленных лап, и все мы вздохнули с облегчением. Одна из нянь даже заплакала. — Волчок! Кататься! Давай еще!

Волчок после такого катания мог только кряхтеть и стонать. Живую и невредимую девочку протянули матери — та прижала ее к себе так крепко, словно боялась, что невидимые руки вновь возникнут невесть откуда, отнимут, украдут. Отряхивая пальто, Курт всматривался в груду шерсти и лап, что ворочалась перед ним на снегу. Полицейские топтались рядом, с испуганным видом почесывая затылки и не рискуя приближаться: кто его знает, эту громадину, вдруг бросится? Да, похититель детей впечатлял. Громадный, темный, жуткий — как он вообще смог подобраться к горке так, что его никто не заметил? Мы же с Куртом шли по улице и не увидели ничего подозрительного, пока не раздались крики.

— Слава Богу, все хорошо, — с искренним облегчением выдохнула Хайди, и мамы и няни дружно закивали. — И вы только посмотрите, она еще хочет! Ну Милли! Тебя оборотень украл, а ты и рада!

Милли тем временем не хотела обниматься с мамой — она тянула руки к чудовищу и требовала:

— Волчок! Еще кататься! Вставай! Пойдем еще!

Отряхнув пальто от снега направленным заклинанием, Курт посмотрел снизу вверх и окликнул:

— Кайя, это и есть твой бранбадог!

Женщины изумленно посмотрели на меня, только сейчас обнаружив, что я пришла сюда в компании спасителя детей от чудовищ. Хейди даже приоткрыла рот от удивления: вот, значит, какая ты, седьмая жена несчастного брата. Курт помахал мне и предложил:

— Спускайся, посмотри на него!

Одна из женщин тотчас же услужливо подсказала, что тропинка справа. Несколько раз я едва не упала на ней, но через несколько минут добралась к Курту, целая и невредимая. Чудовище, опутанное заклинаниями, стонало и вздыхало. Это было нечто среднее между огромным медведем и собакой — сейчас, когда мы смотрели на него, в нем что-то ворочалось и бурлило. Шерсть то поднималась дыбом, то опускалась, в ней открывались и закрывались глаза.

— Мама, хочу волчка! — пискнула девочка. — Ну мама! Давай ему косточков принесем? А он меня еще покатает!

— Ничего ж себе волчок! — сказал один из полицейских. — Это ж вон страсть какая!

Постепенно сквозь чудовище пробивались человеческие черты. Вскоре на снегу уже лежал обычный мужичок в расстегнутом пальто и видавших виды штанах и рубахе. Вид у него был как у выпивохи, который перебрал с хлебным вином в кабаке и теперь вдруг понял, что успел натворить дел. Девочка расстроилась чуть не до слез.

— Мама! Где волчок? — всхлипнула она. — Хочу кататься! Хочу волчка! Дядя, верни волчка!

Курт легонько пнул бывшего волчка и поинтересовался:

— Ты зачем, дурак, ребенка схватил?

— Не знаю, ваша милость, — дрожащим голосом ответил оборотень. Он выглядел несчастным и жалким. Теперь это было не чудовище, а человек, который попал в передрягу и не знал, как из нее выпутаться. — Не знаю, не помню.

Курт прищурился и задумчиво посмотрел на небо, что-то подсчитывая.

— Ну да, Луна в доме Козлорога, самое дикое время, — вздохнул он и спросил: — Пилюли свои пил? По графику, как положено?

Все оборотни пьют пилюли, которые не дают им оборачиваться. Мать рассказывала, что раньше, когда она была маленькой, и месяца не проходило, чтобы оборотень не разорвал кого-нибудь, и в полнолуние люди запирались дома и окуривали комнаты полынью. Потом изобрели пилюли, и как бабушка отшептала, все преступления оборотней прекратились. Теперь они вели обычную человеческую жизнь, и истории о них постепенно становились легендами.

— Пил… — прохныкал мужичок. — Да тут вот с кумом зашли в погребок, а там пивко же. А пивко с пилюлями не дружит, да кум говорит: ладно тебе, что там с одной кружечки-то будет. Тем более, день святого Павсикакия, грех же не отметить… — он вздохнул и добавил: — А где одна кружечка, там и пять.

— А где пять, там и десять, — усмехнулся Курт, и оборотень вздохнул. Мама увела Милли в сторону: девочка всхлипывала, но обещание немедленно пойти в магазин и купить ей лучшую куклу немного подсушило ее слезы. Обернувшись к нам, она помахала рукой, и оборотень махнул в ответ. Я готова была поклясться, что он не причинил бы ребенку вреда — от него не веяло ни яростью, ни злобой.

— Восемь с половиной. Дальше не помню, ваша милость, но вот, — оборотень размашисто обвел лицо кругом, призывая в свидетели святые силы, — как есть, не вру, зла не желал. Я, когда оборачиваюсь, мирный. Навроде собаки. Вон, кумовы детки у меня всегда на спине катаются. Я, наверно, решил, что она одна из них и снова катал.

Я невольно оценила храбрость кумовых деток — залезать на спину оборотня и не бояться! А оборотень тем временем дернул носом, нахмурился, словно поймал какой-то очень неприятный запах, и полюбопытствовал:

— Ваша милость, а где ж вы летунницу-то подцепили? Их, почитай, лет двести тут не водилось!