Глава 10

Курт

Разговор мы продолжили в ближайшем отделении инквизиционного департамента. Меня там знали — сразу же освободили допросную, принесли кофейник и вполне приличную закуску из буфета, так что допрос оборотня сделался похож на светскую беседу добрых знакомых.

Я знал: если хочешь добиться правды у таких, как этот кататель детей с горки, нельзя стучать кулаком по столу и орать на них. Некоторые мои коллеги так делали — и допрашиваемый замыкался в себе с перепугу, не говоря уже ни слова. Так дело доходило до пыток — я умел пытать, нас этому учат, но все во мне противилось этому. А вот если сесть с подозреваемым по-приятельски, предложить кофе и еду, то разговор пойдет как раз так, как надо.

Подцепил летунницу. Я о таком и не слышал. А вот о том, что оборотни иногда пропускают прием лекарства и принимают звериное обличье, знал. Они называли это “попыткой не потерять свою природу”. Пока никто не страдал, на это смотрели сквозь пальцы.

Пока в самом деле никто от этого не пострадал. Будь иначе, я бы знал.

Кайя сидела рядом со мной — напряженная, заинтересованная. От ленты в ее волосах веяло тревогой, она, кажется, даже сделалась ярче.

— Меня Манфредом звать, ваша милость, — сказал оборотень, с опаской отпивая кофе и косясь на сэндвичи с ветчиной и сосиски с яичницей, помидорами и фасолью. Он точно не ожидал, что в инквизиционном департаменте его будут кормить завтраком, а не погонят на допрос. — Манфред Фрард, вот, извольте. Печать стоит, подновляю каждый месяц.

На его левом запястье красовалась зеленая татуировка: такие набивают оборотням в отделе контроля. Я провел над ней ладонью, и татуировка засветилась: из завитков и букв печати проступили слова, поднялись в воздух изумрудным туманом. Манфред Фрард, сорок два года, зарегистрированный оборотень, работает грузчиком в речном порту, не женат, без детей. Неудивительно, что грузчик — у оборотней сил немерено, они с легкостью таскают ящики, бочки и узлы.

— Ты бы закусил, Манфред, — доброжелательно посоветовал я, вчитываясь в его дело. Зеленые буквы едва заметно подрагивали: все-таки там было десять кружек, раз магический фон так колеблется. Грузчик вел исключительно пристойную и порядочную жизнь: в криминале не замечен, в драки не вступал, в церковь ходил, хоть святые стены и причиняли ему определенное неудобство, как и всякому оборотню. Манфред придвинул к себе тарелку с сосисками и фасолью и принялся за еду так, что за ушами хрустело.

— Спасибо, ваша милость, — проговорил он.

— Так что там за летунница? — спросил я, когда тарелка опустела. Манфред подозрительно посмотрел на меня, прищурился, и в добродушных глазах мелькнуло зеленое, цепкое. Я заметил, что Кайя напряглась, сделалась, словно натянутая струна — почувствовала магию оборотня.

— Это мы, оборотни, знаем, — ответил он тихо, словно вдруг оказался где-то в другом месте, где мог быть самим собой, свободным и диким. — Мой дед тоже мог перекидываться, он медведем был. Меня учил, многое рассказывал. Про мертвых лебедей рассказывал — это если девушка до брака умерла, они ее уносят на болота и там растаскивают по кусочкам. Про кишкоедов — это когда ведьма берет гвоздь, да в след забивает, они у человека в нутре заводятся. Про летунниц тоже говорил. Это такие бабочки, их в человека подселяют, он и умирает потихоньку. Они из него силы пьют и из тех, кто с ним рядом. Из жены там, из детей.

Бабочки, повторил я, чувствуя, как по затылку разливается холод. Черные бабочки с синевой в крыльях. Кайя со вздохом откинулась на спинку стула. Побледнела.

— Но летунниц давно извели, — продолжал Манфред. — Дед мой их уже не видел, только по рассказам знал. Ну и я тоже по рассказам. Где же вы ее подхватили-то, а?

— Как ты ее увидел? — спросил я.

— Ну как… — чуть нахмурился оборотень. — Когда я в обличье, то все вижу, как есть. А когда нет, то нет. На то и пилюли. С пилюлями хожу, как все. Что показывают, то и вижу.

Кайя понимающе кивнула, и мне невольно подумалось, что было бы, если б такие пилюли изобрели для ведьм. Наука не стоит на месте, может, однажды и придумают, но я не слышал, чтобы такие исследования проводились. Я задумчиво провел ладонью по лбу, а Манфред продолжал:

— Так вот я когда с девчушкой-то катился, то увидел вас, ваша милость, и прямо как обожгло: это же летунница! Сидит, крылья свои то сложит, то разложит. Вот тут, — и оборотень указал на мою грудь рядом с сердцем. — Даже не думал, что такое диво увижу.

— Почему ее не заметили раньше? — спросила Кайя, удивленно глядя на меня. — Ты же говорил, что академики тебя изучали…

Манфред с ухмылкой махнул рукой.

— Эту пакость только тогда увидишь, когда Луна в Козлороге. Да и то… надо знать, как смотреть, она же не каждому откроется. У нас, у оборотней, такой глаз, особый. Не то, что у академиков. Мы им всякую пакость видим, да и то, когда оборачиваемся. Вот я сейчас ее и не вижу уже.

“И правда пакость”, — подумал я. Откуда она взялась у Анжелины, эта летунница?

— Что ты еще о них знаешь? — поинтересовался я. Манфред вопросительно посмотрел сперва на меня, а потом на блюдо с сэндвичами; я кивнул. Оборотень проглотил сразу три сэндвича и охотно сообщил:

— Они появляются там, где было беззаконие и страшное горе. Дед говорил, что была такая ведьма по имени Чумная Нарава, она наслала мор на Пристепье, и выкосил он только девочек и девушек, потому что она их ненавидела. Там тогда летунниц этих была тьма-тьмущая! Дед рассказывал, что ведьмы чуть не со всего света съезжались, ловили эту дрянь. Это же ведь такая гадина, что на нее очень хорошо ложатся проклятия. Как бы направляют ее на нужный лад. Кому-то она жен убивает, кому-то хвори насылает.

Я помнил легенду о Чумной Нараве — это была именно легенда Темных веков, а не исторический факт. В Пристепье никогда не было такой избирательной заразы.

— И как же с ней справиться? — спросила Кайя, и ее голос дрогнул. Манфред только руками развел.

— Вот чего не знаю, того не знаю. Дед мне про них рассказывал, как про что-то сказочное. Но способ должен быть, как-то ведь их повывели. Может, они и сами вымерли, кто их знает. Она на то и тварь, что ее умом не разберешь.

Я решил, что не оставлю Персиваля Коллинза в покое. Пусть он и прочие седомудрые академические старцы разбираются, как уничтожить летунницу — раз уж не заметили ее во мне после всех исследований.

А Кайя Аберкромби приносит мне удачу, это факт. Стоило ей появиться, и моя беда потихоньку начала разрешаться. Сперва я нашел червя проклятия, потом этот бестолковый оборотень сообщил, что это такое. Отлично. Пусть так будет и дальше.

— Значит, вот что мы сделаем, — решил я. — Давай-ка руку, обновлю твою печать. Ты сбросил ее не по собственной воле, а по состоянию здоровья. Сильная головная боль во время Луны в доме Козлорога иногда ослабляет печати. Два дня даю, чтобы отлежаться. Потом снова выйдешь на работу.

Мои пальцы пробежали по печати, и она налилась тревожной зеленью. Манфред смотрел на меня с искренним удивлением — идя сюда в моей компании, он не сомневался, что уже не выйдет на свободу. И то верно: я поймал оборотня, который похитил ребенка — за это дают не два дня отлежаться, а двадцать два года в каменном мешке инквизиторской тюрьмы, а все знают, что это не райские кущи. У Кайи сейчас был такой же потрясенный взгляд, и я счел нужным объяснить:

— Это был не умысел, а несчастный случай. Манфред не хотел причинить вреда девочке, он именно катал ее с горки, не более того. Я не монстр, которому лишь бы кого-то запытать. И я умею быть благодарным.

Манфред заулыбался.

— Вот спасибо, ваша милость! Век буду за вас бога молить да здоровья желать!

Я добавил еще несколько заклинаний в его печать и сообщил:

— И на всякий случай, чтобы кум не искушал: пить ты теперь не сможешь. Вернее, сможешь, выпьешь, но тебя сразу же вырвет. И слабость будет такая, что на ногах не устоишь. Один раз я тебя могу отпустить, но второй — уже нет. Надо обезопаситься.

Манфред закивал и только теперь, кажется, по-настоящему вздохнул с облегчением.

— Да я ж понимаю, ваша милость! Спасибо! И куму так и скажу: ты это, ты не это! И знаете, что? Я тоже благодарить умею.

Я взял оставшийся сэндвич, отметил, что Кайя не притронулась ни к еде, ни к кофе, и уточнил:

— И как же ты собрался это сделать?

Оборотень облокотился на стол и с видом бывалого заговорщика произнес:

— Вот вы там упоминали, что академики и все такое вами занимались, да? Я так скажу: иногда эти академики дальше своих бумажек ничего не видят, дед мой всегда так говорил. За вашу доброту я вам помогу эту дрянь выкорчевать. Ну, вернее, не сам буду лапами рвать, ее из вас не вырвешь так просто, а найду способ. Или в чем другом вам буду помогать, вы только скажите.

Кайя поежилась — видно, вспомнила, как вчера я вырывал из нее бабочку. Если бы она не была ведьмой, то червь проклятия никак не проявил бы себя до поры, до времени. И мы бы жили, отчаянно надеясь на зарождение истинной любви или любой другой способ спастись…

Стоп. Истинная любовь.

— Скажи мне вот что: если летунница зарождается там, где было беззаконие и страшное горе, то ее может уничтожить сила истинной любви?

Это прозвучало странно и наивно, я с трудом сдерживал скептическую ухмылку, когда говорил. Ничего удивительного, впрочем: людям будто бы стыдно говорить о самом простом и самом важном — и они надевают маски циников и философов, они смотрят и судят отстраненно, вместо того, чтобы быть искренними до боли.

Манфред пожал плечами.

— Мне дед так говорил: в истинной любви Бог открывается. Конечно, это может помочь, любовь и не такие вещи творила… но я все ж еще способ поищу. Так, на всякий случай.

Я вспомнил лекции в академии, курс “Религия в представлении сущностей”. Бог оборотней был огромным белым волком с золотыми глазами, который бежал по небу, катя в лапах луну. Не хотел бы я, чтобы он мне открылся.

— Анжелина считала, что ты творишь беззаконие, это да, — подала голос Кайя. — Но горе испытывал кто-то другой, а не она. Возможно, кто-то скорбел по ней так сильно, что зародилась летунница, а на нее уже и наложилось проклятие ведьмы, — она обернулась к Манфреду и спросила: — Ваш дедушка ничего об этом не упоминал? Кто именно порождал летунниц, горе само по себе или какой-то конкретный человек?

Манфред приосанился и даже немного разрумянился, так ему польстило, что благородная барышня обращается к нему с уважением и на “вы”. Я подумал, что из моей седьмой жены получится хорошая журналистка. Она умела задавать правильные вопросы.

— Он рассказывал сказку про Холли-мельника, — ответил оборотень. — Мельники всегда с водной нечистью знаются, чтобы колеса хорошо крутились. Жертвы им приносят, задабривают, все такое. Знают к ним подход. И вот Холли взял себе в жены русалку, речного царя дочь. Жили они, не тужили, детки пошли, как без этого, когда мужик с бабой под одним одеялом спит. И вот Холли стал говорить жене: пойдем да пойдем в Божью церковь, детей к Господу приведем. Жена поупиралась, но согласилась. Не искренне, чтоб по-настоящему стать человеком, а не тварью водяной, а чтобы муж отвязался.

Я знал сказку про Холли-мельника, но никогда не слышал, чтобы в ней упоминались летунницы.

— И вот стоило ей с детьми подняться на порог храма, — продолжал Манфред, — как сверкнула молния, и она, и малышня превратились в пепел. Холли в тот же миг рассудка лишился от горя. Это же ведь он русалку вынудил в церковь пойти — так-то жили бы себе и дальше, а теперь ни жены, ни деток малых. Упал он там, где его родные лежали, и рассыпался стаей бабочек. Дед не говорил, летунницы это были или просто бабочки, но я сейчас думаю, что да, летунницы.

Зима будто бы создана для страшных сказок. Долгими зимними вечерами люди садятся у огня и рассказывают о нечисти, которая летает в метели и жмется к оконному стеклу, пытаясь уловить хоть каплю того тепла, которое ей недоступно. Кайя согласно кивнула.

— Тогда будем искать того, кто горевал по Анжелине, — решительно заявила она и, улыбнувшись Манфреду, уточнила: — Вы ведь поможете нам, правда?