Глава 2 · Прослушивание

Муза плутала по дворам не меньше сорока минут, прежде чем нашла, наконец, указанный адрес. На первый взгляд это было мало похоже на театр, скорее на подпольный бар, где встречаются разные меньшинства или нелегальные кружки по интересам. Серая металлическая дверь со скрежетом открыла вход в тёмный подвал, пахнущий сыростью и плесенью: старая покоцанная лестница осыпалась каменной крошкой, когда Муза вместе с чемоданом спускалась во тьму. Ей пришлось проморгаться, прежде чем она смогла разглядеть тусклую лампочку и ещё одну дверь, за которой оказалась небольшая камерная сцена. На первом ряду сидел подтянутый седовласый мужчина лет пятидесяти пяти, одетый как джентльмен лучших времён Голливуда, а рядом с ним та самая актриса с листовки — так же убраны волосы, те же ярко-алые губы, только вместо платья простой деловой костюм.

— Здравствуйте, — чёрные омуты глаз мужчины лучились искренним теплом и участием, взгляд женщины же оставался холодным и бесстрастным, так же как и она сама. Муза узнала голос из трубки и успокоилась.

— Добрый день, — она отпустила чемодан. — Меня зовут…

— О, — мужчина поднял руку, — не здесь. Выходите на сцену.

— Сейчас? Сразу? — растерялась Муза.

Уголок губ мужчины дёрнулся вверх, и он насмешливо произнёс.

— А что, может быть, ещё выпьем чаю? Сыграем в шахматы?

Муза смутилась.

— Нет. Я… да, хорошо, — она сжала кулаки и вытерла вмиг вспотевшие ладони о джинсы, а потом развернулась и на негнущихся ногах поднялась на сцену.

Как часто в моменты, когда необходимо принять срочное решение, мысли путаются, а вся подготовка, все планы рушатся из-за страшного волнения. Вот и Муза никак не могла найти в себе сил придумать монолог: в голове крутилась фраза из старой дурацкой песни «на выставке Ван Гога я главный экспонат», а всё, что она учила и умела, будто бы стёрлось из памяти. Она вышла в центр, встала к зрительному залу спиной и опустила голову — это не было началом её выступления, Муза просто хотела потянуть время и подумать, но внезапно пришедшая в голову идея очень удачно вписалась в это её состояние. Она расслабилась, сделала глубокий вдох, длинный выдох, подняла голову и обернулась, устремив взгляд в зал.

Вспыхнула рампа, и за её ослепляющим светом остались лишь очертания.

— Я так утомилась… Отдохнуть бы… Отдохнуть! — начала Муза. — Я — чайка… Нет, не то. Я — актриса. И он здесь… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка… — Муза взяла паузу, ожидая, что её остановят, но звенящая тишина казалась незыблемой, и она продолжила.

Муза представила себе Нину[1], её нелёгкую судьбу, ощутила как её собственная жизнь сливается с жизнью Нины, как срабатывают рычаги нужных эмоций.

— Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы…

Что-то с хрустом осыпалось в конце зрительного зала, и Муза остановилась, не зная, нужно ли ей продолжать. Секунды в тишине тянулись бесконечно медленно.

— Дальше, — услышала она голос мужчины. — Прошу вас закрыть глаза и не открывать их, чтобы вы ни услышали. Закончите монолог.

Муза послушно закрыла глаза, возвращаясь к роли.

— Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — всё равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко… Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю!

Вокруг Музы послышались шорохи, скрипы, воздух загустел и сделался тяжёлым и приторным, в зале кто-то всхлипнул.

— Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, чувства, похожие на нежные, изящные цветы… «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли, — рядом отчётливо встрепенулась птица, чьи-то крылья рассекли воздух, оставляя на щеке лёгкое дуновение ветра. Муза зажмурилась, не позволяя страху помешать ей. — Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…», — свет рампы стал красным и рубиновыми лучами просочился сквозь закрытые веки, стало ощутимо холодно. Муза поняла, что ещё чуть-чуть, и она точно откроет глаза, ей становилось страшно, до ужаса страшно и не понятно, но и любопытно. Что это за театр с такими эффектами? Она поспешила закончить. — Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… Уже поздно. Я еле на ногах стою… — ноги действительно подвели её, колени подогнулись, и она упала на деревянный пол сцены. Одновременно с этим по залу пронёсся звук, будто кто-то перемотал виниловую пластинку назад на предельной скорости, свет погас и наступила тишина.

Оглушающую тишину разорвали короткие равномерные хлопки мужчины. Муза открыла глаза и обнаружила, что актрисы, сидевшей рядом с ним, больше нет, в зале горит тусклый жёлтый свет, а на правой стене виднеется глубокая трещина. Трудно было сказать, была ли эта трещина там всегда или появилась сейчас, Муза не стала об этом думать.

— Что скажете? — сразу спросила она. Ей нужно было ещё придумать, что делать дальше, если и это прослушивание окажется пустой тратой времени.

Мужчина перестал хлопать и, сложив руки домиком, склонился и устроил на них подбородок.

— Вы не играете, вы меняете реальность, — заключил он. — Вы понимаете, что это значит?

— Что вы меня не возьмёте? — печально усмехнулась Муза.

— Почему же? Разумеется я вас возьму, я лишь хочу знать, понимаете ли вы, чем обладаете?

Сердце Музы пропустило удар и ухнуло вниз.

— Правда, берёте?

— Без всяких сомнений, — заверил мужчина, — вы не ответили на вопрос.

— Не совсем, — на прослушиваниях любили задавать странные вопросы, и Муза решила, что это очередное творческое задание, проверка. — Я меняю реальность? То есть… так хорошо играю, что зрителям кажется, будто реальность изменилась?

Мужчина загадочно улыбнулся.

— Как вас зовут?

— Муза Этери.

— Я Огюстус Бувари, — он поднялся и изобразил поклон, — основатель Театра Эмоций, его художественный руководитель и режиссёр-постановщик. Будем знакомы, — Огюстус подошёл к краю сцены и протянул руку.

Муза наклонилась и подала руку в ответ. Короткое рукопожатие оказалось обжигающе горячим — мимолётное ощущение, будто на ладонь капнули воском, исчезло так же стремительно, как и появилось.

— Вам есть, где жить? — Огюстус критически осмотрел её чемодан. — Вижу, что нет.

— А вы дадите жильё? — удивилась Муза.

— У нас есть все условия для артистов. Многие предпочитают жить в театре, поближе к работе, знаете ли, — он посмеялся с собственной шутки, видимо, показавшейся ему удачной. — Пойдёмте, я провожу вас и познакомлю с труппой, как раз сейчас должно быть обсуждение грядущего спектакля. Если согласитесь остаться, место найдётся и вам.

Муза мысленно ахнула. Она и подумать не могла, что ей может так повезти. Взяли в театр, дадут жильё, да ещё и в спектакль сразу введут. Вот так удача! Может, и не зря она Стасика своего кинула, вон, как хорошо всё без него сложилась. Стасик… В голове всплыла самая низкопробная рифма к его имени, и Муза не сдержала смешка. Огюстус улыбнулся ей.

— Поспешим. Время — ресурс, которым следует распоряжаться разумно, — сказал он и вместо того, чтобы пойти к двери, подхватил чемодан Музы и поднялся на сцену.

— Что? — Муза удивлённо уставилась на него, но он только приложил палец к губам и тут же сделал плавный взмах рукой, словно изображал выброшенный вверх осенний листик.

Кулиса щёлкнула и с шорохом закрылась, полностью отрезая сцену от зала. Огюстус поставил рядом с Музой её чемодан, встал с ней плечом к плечу и повёл рукой так, будто предлагал идти первой.

— Добро пожаловать в Театр Эмоций. Добро пожаловать домой.

Муза не сдвинулась с места. Перед ней сцена заканчивалась глухой стеной, по бокам тоже были стены, единственная лестница вела обратно в зал.

— Здесь же стена, — озвучила она очевидную мысль.

Огюстус повернул к ней голову, посмотрел сверху вниз и картинно вздохнул.

— Вот, говорят, актёры, актёры. Кто вас только учит таких противоречивых?

Муза хотела возмутиться, она уважала и любила своих мастеров и никому бы не позволила отзываться о них пренебрежительно, но Огюстус не дал ей вставить ни слова.

— Вы сейчас монолог Нины Заречной читали, верили же, что вы и есть она? Так почему же вне сцены вы не верите ни во что? — он сделал шаг вперёд и продекламировал слова, ещё утром произнесённые Музой с другой сцены. — Магия существует во всём. Она прямо перед нами, на виду, в каждом моменте нашей жизни…

Муза оцепенела, не в силах ни пошевелиться, ни как-то отреагировать на это. Лишь с губ сорвалось хриплое:

— Откуда вы знаете?

— Я знаю всё, — улыбнулся Огюстус, приподнимая воображаемую шляпу и подмигивая. — Посмотрите на стену и поверьте, что там есть дверь. Закройте глаза, как делали это на сцене, и поверьте, что дверь там есть, — он подождал, пока Муза выполнит его просьбу, потом продолжил. — А теперь идите прямо с закрытыми глазами, нащупайте ручку двери и схватитесь за неё.

Муза выставила руки вперёд и пошла. На самом деле она никогда не стала бы делать ничего подобного, но это был единственный театр, в который её приняли, и такие причуды художественного руководителя, пока они оставались безобидными, лучше было поддержать. Она сделала около восьми шагов вперёд и упёрлась ладонями в гладкую поверхность, представила себе, что коснулась двери, левую руку опустила, а правой повела вниз, туда, где по её представлениям должна была быть ручка и… действительно её нашла. Гладкая, скруглённая, ручка металлической прохладой коснулась ладони. Муза от неожиданности распахнула глаза — в стене, и правда, появилась дверь из светлого дерева с позолоченной ручкой.

— Вот видите, — хохотнул Огюстус.

Муза повернула ручку, и дверь со скрипом приоткрылась.

— Это какая-то иллюзия, да?

— Проходите, сейчас я вам всё объясню.

Муза заглянула внутрь. За дверью висела бархатная сплошная портьера чёрного цвета и больше ничего. Ни звуков, ни запахов, лишь откуда-то сверху просачивались тонкие лучи белого света. Муза покивала своим мыслям, вернулась за чемоданом и, отбросив сомнения, переступила порог. Портьера плавно колыхнулась, когда Огюстус вошёл следом и закрыл дверь, которая тут же слилась со стеной и исчезла.

— Сюда, — он прошёл несколько шагов влево вдоль портьеры, раздвинул её и скрылся в пучке белого света.

Муза последовала за ним. Только теперь, отодвинув краешек плотной бархатной ткани, она поняла, почему не было ни звуков, ни света. Дверь вела на бельэтаж[2] театра, зал которого едва ли уступал Большому по количеству мест. Муза всегда плохо определяла на глаз, но сейчас было видно и так, что здесь могло уместиться по меньшей мере полторы тысячи зрителей. Она прошла вдоль рядов к перилам и замерла в восхищении — бархатно-рубиновые кресла в портере[3] выстроены чёткими линиями, багровые ковровые дорожки, чёрный занавес и сцена, на которой сбились в кучку актёры: расстояние слишком большое, звук теряется в зале и разлетается тихими шепотками неразборчивого эха.

— Давайте спустимся, я представлю вас труппе и подумаем, что делать дальше, — отвлёк её Огюстус и пошёл между рядами к правому спуску в партер.

В голове витала безмятежная лёгкость, Музе не хотелось думать ни о странном имени художественного руководителя, ни о его словах, ни о звуках, которые она слышала во время чтения монолога. Она решила довериться судьбе и вручила себя ей без остатка.

На сцене собралось человек десять, все в рабочей театральной форме. Мужчины и женщины, высокие и низкие — ни одного повторяющегося типажа, ни одной похожей фигуры, взгляда или жеста. Муза оставила чемодан у сцены и поднялась на неё вслед за Огюстусом уже налегке. Актёры обернулись к ним и вразнобой поздоровались.

— Ксандр, где остальные? — спросил Огюстус, обращаясь к высокому курчавому блондину, который внешностью своей мог поспорить с самыми известными изображениями Аполлона.

— Массовка не придёт, мы сразу разделили даты. Вы один, если сейчас возьмётесь за распределение всех и сразу, за двое суток не управитесь.

Огюстус кивнул.

— Да, это правда. А где Эль? Она не возвращалась?

— Вернулась, — Ксандр мельком взглянул на Музу, — злая. Вы устроили там представление?

— Не я, — усмехнулся Огюстус, — у нас новенькая. Весьма перспективная, но совершенно неподготовленная. Кстати, нужен наставник, кого посоветуешь?

— Неподготовленная совсем? — удивился Ксандр. — Ну, тогда, может быть Адриана?

— Хорошо. Я ему скажу, — Огюстус размял пальцы на руках и, наконец, обратил внимание на Музу. — Я постараюсь кратко ввести вас в курс дела, дальше разберётесь по ситуации. Дела обстоят так, — он заложил руки за спину и стал ходить из стороны в сторону. — В нашем мире существует магия. Она во всём, везде, ей могут управлять даже люди. То есть, изначально так и есть — люди самые сильные маги, они не верят в неё и от того контролируют. Их магия работает в добрых делах, в улыбках, в поздравлениях, они приносят друг другу радость и горе, они живут и дышат магией, создают, идут к своим целям, исполняют свои и чужие мечты.

— Я это написала, — сказала Муза. — Вы читали мою пьесу?

— Нет, — Огюстус остановился и посмотрел на неё. — Сегодня утром я имел удовольствие наблюдать за вами. Я предполагал, что вы придёте ко мне, только не был уверен, как скоро. Повторите ещё раз, как вы меня нашли?

— Случайно…

— О, да, — он прикрыл глаза, будто она доставила ему ни с чем несравнимое удовольствие. — Исключительная редкость. Однако, вам придётся начать свой путь сначала. Контроль великая вещь, я не стану рисковать театром, выводя в первые ряды актёров человека, о котором пока не знаю ничего, пусть даже и очень талантливого.

— Почему? — спросила Муза. — Почему вы считаете меня исключительной? Другие так не считали.

— Они просто глупцы, — пренебрежительно произнёс Огюстус, — и не видят магии. Ах да, — опомнился он, — магия. В мире, где люди обладают той уникальной магией, о которой вы написали, есть и другая сторона. Не все рождаются стабильными, не все обладают нужным количеством магии. В ком-то её слишком мало, в ком-то слишком много. Эта разница и создала обратную сторону мира, ту самую, где сейчас находимся мы.

— Обратную сторону?

— Да. Слишком злые и слишком добрые человеческие поступки отзеркалили мир. Сначала за грань этого зеркала вышли созданные из мрака кошмары, существа пугающие и жестокие. За ними отправились те, кого создали слишком чистые, слишком светлые помыслы и поступки, а потом спустились и люди, уровень магии которых превышал все допустимые нормы или не дотягивал до них. Те, в ком магии от рождения было слишком мало, рано или поздно уходили во тьму, становились существами, а точнее сказать чудовищами. Те же, в ком магии оказывалось слишком много, становились магами. Магия бывает разная, но вся она работает на людей и для людей, и наша тоже.

— Магия? Вы серьёзно? — Муза скептически хмыкнула. — Это очень красивая сказка, но если вы считаете себя магами, я не маг и я тут не при чём. Зачем вы пригласили меня? У вас тут какая-то секта?

Несколько девушек в группе зашептались, на губах Ксандра появилась снисходительная ухмылка.

— Нет, — спокойно ответил Огюстус. — У нас есть магическое управление и контроль за магией. Конкретно мы, актёры, обладаем магией эмоций. Самой сильной и самой опасной из всех прочих. Мы «меняющие реальность» и именно поэтому мы здесь. Мы учим контролировать силу и помогать людям, неспособным или забывшим, как проживать эмоции, как по-настоящему чувствовать и жить. Это наша миссия и единственная возможность быть полезными.

— Если вы такие сильные, то почему работаете в театре, а не в том самом управлении, о котором говорите?

— Ещё каких-то сто лет назад, — перехватил инициативу Ксандр, — «меняющие реальность» действительно стояли у власти во всех сферах обратной стороны, но появился он. Сейчас мы знаем только его имя — Грей, он решил изменить мир, обратить вспять время, менял реальность по своему усмотрению. Но в этом мире у всего есть своя цена, и мы все теперь платим эту цену за него.

Огюстус хохотнул.

— Факт, конечно, исторический и неоспоримый, но мы не идём к власти скорее по той же причине, по которой у обычных людей деятели культуры не идут в чиновники. Зачем это? Если можно творить, жить, приносить людям счастье?

Муза встретила его взгляд и покачала головой.

— Я не верю.

Огюстус отвернулся и махнул рукой.

— Ксандр, покажи ей.

И Ксандр без промедления подчинился. Он встал перед Музой, элегантно развёл руки в стороны, развернул ладони вверх и произнёс:

— Радость, — его голос лучился искорками веселья и неподдельного счастья, а на правой руке, которую он в этот момент поднёс к Музе, мгновенно пророс розовый георгин. — Скорбь, — надрывно произнёс Ксандр, меняя руки, и на его левой ладони возник седой туман, скрывающий что-то отвратительно чёрное, похожее на копошащихся червей.

Муза отпрянула, ощущая себя так, будто бы только что её сначала обняли, а потом ударили с такой силой, что закружилась голова. Поверить в то, что она видит, было сложно, но и не поверить невозможно. Её тело прошила мелкая дрожь, она обняла себя за плечи и отошла, рассматривая остальных.

— Вы все так умеете? — спросила она с надеждой на отрицательный ответ.

Но никто не сказал ей «нет». Каждый поделился своими способностями, умением их контролировать и передавать партнёру и зрителю.

Муза почесала голову под косичкой, нервно прошла из стороны в сторону и остановилась. На мгновение к ней пришла мысль, что её чем-то тайно отравили или пустили какой-то газ, вызывающий галлюцинации, но она тут же отмела это предположение. В том зале не было никакого дыма, тумана или запахов, кроме самых обыкновенных. Она вздохнула.

— Но всё-таки я-то тут при чём? Я точно так не умею…

— Умеешь и ещё как, — послышался из зала певучий манерный голос. Меж кресел плыла та самая женщина, которую Муза уже видела рядом с Огюстусом и на листовке, женщина поднялась на сцену, расстегнула пуговицу классического пиджака и махнула кому-то в сторону балкона. Зал погрузился во тьму, а в следующий миг вспыхнул луч проектора, и на стене за сценой показалось изображение, в котором Муза с удивлением узнала себя.

«Люди, львы, орлы и куропатки…» — говорила она там, а вокруг неё, точно сцена из фильма, оживало всё, о чём она рассказывала и что чувствовала. В конце монолога, когда её попросили закрыть глаза, и вовсе воздух пошёл рябью, стены изменились, и весь театр обернулся садом, окружающим пруд и далёкое сияющее поместье.

Когда показ закончился, а свет вернулся на сцену, все одновременно вскинули руки и похлопали Музе. Все, кроме женщины, которая осталась стоять бесстрастно и надменно, будто ничего не видела.

— Это лучше, чем у Эль, — с восторгом заметил Ксандр.

— Для тебя Элеонора, — высокомерно заявила женщина. — Я здесь прима, и пока ещё никто не добрался до моего уровня! И доберётся не скоро! — она бросила колкий взгляд на Музу.

— Конечно-конечно, — заверил её Ксандр, — ты лучшая, Эль, дорогая. Останешься на распределение?

Она посмотрела на него сверху вниз.

— Конечно же нет, я уже знаю свою роль, — Элеонора вскинула руку, щёлкнула пальцами и пошла за кулисы, но, не сделав и двух шагов, остановилась рядом с Огюстусом. — Надо поговорить, буду ждать тебя через час в гримёрке.

Огюстус молча кивнул и так же молча проводил её взглядом до кулис, потом карикатурно вскинул брови и очень похоже изобразил её, повышая голос на несколько тонов.

— Ах, Огюстус, дорогой, ты не мог бы повысить мне зарплату…

Все прыснули в кулаки. Огюстус рассмеялся вместе со всеми, а когда, наконец, смог прийти в себя, поднял взгляд на Музу.

— Ну, что ж, друзья, позвольте представить вам Музу Этери, новую «меняющую реальность». А вы, Муза, готовы остаться с нами насовсем?

Музе, которую тоже рассмешила его пародия, с трудом удалось убрать улыбку с лица, она кивнула и тихо произнесла.

— Да. Была ни была.

[1] Нина Заречная и её монолог из пьесы Антона Чехова «Чайка». (Здесь и дальше будут цитаты и фрагменты оригинальной пьесы «Чайка». А. П. Чехова)

[2] Первый ярус балкона в зрительном зале театра

[3] Нижний этаж зрительного зала, находится ниже сцены и чаще всего подходит вплотную к ней.