Эпилог
Несколько лет спустя
— Ева Андреевна, — стонет начальник сбыта, — ну пожалуйста!
— Павел Дмитриевич, вы ведь знаете, что в компании для всех равные условия, — качаю головой. — Я не буду относить ваш доклад Марку Давидовичу. Будьте добры, сами. Он вам скажет замечания.
— Угу, скажет, по стенке размажет, — бормочет под нос руководитель чересчур громко, понимает, что я услышала, и кидает на меня виноватый взгляд. — Простите.
Посмотрев на него укоризненно, пододвигаю обратно по столу папку.
Есть что-то стабильное в этой жизни. Например, моего мужа в компании все как боялись, так и боятся. Сначала ходили косяками ко мне, надеясь на то, что меня удастся убедить замолвить словечко перед «монстром». Но я упрямо и планомерно отказывала всем подряд. Помочь и что-то подсказать, как исправить — пожалуйста, это мне не сложно. А невзначай сказать Резанову, что такой-то и такой-то отличные сотрудники — нет уж, увольте!
Я — секретарь и личный помощник. А не богиня милосердия. И выгораживать никого перед мужем не собираюсь. Он и без меня знает, кто и как работает.
Но единичные попытки все равно не прекращаются.
— Идите, — киваю на дверь побледневшему сбытовику. — У Марка Давидовича сейчас как раз есть время.
Мужчина судорожно вздыхает, подхватывает свой доклад и неохотно тащится к кабинету.
Покачав головой и улыбнувшись, снова погружаюсь в работу. Отвечаю на пару звонков и успеваю написать пару писем с поручениями от Марка маркетологам и отделу поставок, когда дверь снова распахивается.
У Павла Дмитриевича на лице написаны одновременно обреченность и облегчение. Начальник сбыта, кивнув мне на прощанье, исчезает вместе со своей папкой, а я, торопливо поднявшись, захожу к мужу в кабинет.
— Наконец-то! — Марк, увидев меня, тут же отодвигается от стола и сдергивает перчатки. — Иди сюда!
Тянет, устраивая у себя на коленях, и крепко обнимает с легким выдохом.
— Что случилось? — спрашиваю встревоженно. — Ты плохо себя чувствуешь?
— Отвратительно, — муж чуть отодвигается, подцепляет пальцем мой подбородок и целует. — Я тебя уже два часа не касался.
— Ах, вот оно что, — улыбаюсь ему, укоризненно качая головой. — Больной, вы опять нарушаете режим приема лекарства.
— Мое лекарство, вместо того чтобы сидеть со мной, работает на износ, — фыркает Марк.
— И поэтому от тебя опять выползают подчиненные с вытаращенными глазами, — вздыхаю, запуская пальцы ему в густые волосы на затылке и немного массируя кожу головы.
— Ох… Ева-а-а… — выдыхает он со стоном, прижимает меня сильнее. — Дверь заперла? — уточняет хрипло.
— С ума сошел?! — качаю головой. — А если кто-то будет стучаться?
— Да кто сюда явится по доброй воле? — его руки уже пробираются к моим бедрам, комкая ткань.
— Вот, значит, какие у вас коварные планы! Марк, ну что за… м-м-м-м, — закусываю губу, когда муж окончательно задирает мою юбку.
— Люблю тебя… и хочу, просто ужасно, — хрипит мне на ухо, и я невольно прогибаюсь в пояснице. — Повернись и ляг грудью на стол!
— Сначала вот это… — сдвигаюсь, сползая с его колен, опускаюсь на пол, тянусь к ремню и расстегиваю, глядя ему в глаза.
Марк громко и тяжело дышит через приоткрытый рот, наблюдая за мной затуманенным от удовольствия взглядом. Стискивает зубы и коротко стонет, когда я сдвигаю пониже ткань. Улыбаюсь, поглаживая его кончиками пальцев, обхватываю ладонью, наклоняясь ближе. Мне нравится, что муж по-прежнему сходит с ума от моих прикосновений, вздрагивая и реагируя на каждое движение.
— Ева… я так не могу… — сжимаю его сильнее, и он уже зажмуривается, запрокидывая голову. — Я сейчас…
— Не так быстро, любимый, — поднимаюсь с колен, и меня тут же хватают в охапку, стискивая до боли и целуя.
— Повернись! — командует Марк, и в этот раз я подчиняюсь без возражений, наклоняясь над столом.
И впиваюсь зубами в запястье, чтобы не застонать, когда он сходу врывается в меня, не озаботившись даже тем, чтобы снять белье — просто сдвигает его в сторону.
— Боже, Ева… — муж сразу берет такой темп, что мне остается только хватать ртом воздух.
Удовольствие накатывает резко, без подготовки, заставляя корчиться и сжиматься вокруг него с такой силой, что Марк глушит собственный рык, уткнувшись мне в волосы, окончательно растрепывая и так почти развалившийся пучок.
— С тобой… всегда… как в первый раз… — кое-как выдыхает муж, прижавшись к моей спине, пока я тоже пытаюсь отдышаться, упершись лбом в стол. — Как же я тебя люблю! — стонет, целует меня в шею. — Ты просто не представляешь….
— Ну почему, — с трудом приподнявшись, разворачиваюсь в его руках. — Представляю. Ведь я люблю тебя так же…
Вместо ответа он впивается мне в губы, подсаживает меня на стол, вклинивается между моих ног.
— Господин Резанов, опять?! — смеюсь, ахая и откидывая голову, когда Марк прикусывает мне место, где бьется жилка.
— Поехали домой, а? — муж тяжело дышит, непроизвольно двигаясь и вжимаясь мне в бедро. — Мне тебя мало!
— Что я слышу от главного трудоголика компании? — усмехаюсь в ответ, переводя дыхание. — Разве так можно, Марк Давидович?
— Еще как можно… — он отодвигается, смотрит шальными глазами. — Или снова прямо здесь!
— Ненасытный монстр, — шепчу ему на ухо и прикусываю мочку, так, что у него вырывается стон, но тут же отстраняюсь. — Нет уж, не здесь. Поехали.
— Ева… издеваешься надо мной, — он упирается лбом мне в плечо, пытаясь отдышаться.
— Отсроченное удовольствие — тоже удовольствие, — усмехаюсь, глядя, как муж, морщась, кое-как заправляет рубашку обратно в брюки и застегивается. — И потом, мне тут полтора часа назад позвонили из садика.
Нашей дочке четыре, и она обожает быть в гуще событий и среди других детей.
В этом она совершенно точно пошла не в нас! Скорее уж, в своего обожаемого дядюшку! Который, несмотря на угрозы появляться у нас не чаще раза в год на рождение своей крестницы, все-таки приезжает значительно чаще.
Собственно, именно понимая характер дочери, мы с мужем посовещались и не стали брать няню, а отдали Марину в частный садик неподалеку от дома.
Вот только отцом Мариша вертит, как хочет.
Стоит дочери посмотреть на Марка оленячьими глазами — не дай бог со слезой! — как он готов достать ей луну с неба, отложить все дела, найти нужную игрушку в десятом магазине, купить мороженое — «то самое, которое мы с мамой ели две недели назад», а по дороге еще и торжественно пообещать приручить единорога.
Я думала поговорить об этом вечером, дома, но раз уж так совпало…
Марк после моих слов вскидывает на меня немного растерянный и слегка виноватый взгляд. Складываю руки на груди, приподнимаю бровь.
— Да? И что в садике? — спрашивает, отводя глаза.
— А то ты не знаешь! Кто вчера укладывал Маришу спать? А сегодня с утра ее отвозил? Стоило мне один день лечь пораньше, а встать попозже!
— Ну….
— Ребенок сдал тебя с потрохами, — качаю головой. — В садике сегодня с самого утра были в курсе, что она с папой смотрели мультики до часу ночи, а завтракали шоколадными конфетами! — говорю укоризненно. — Я что говорила про нарушение режима? Маришка там всем дала оторваться, воспитатели и вся группа на стенку лезут!
— Евушка, ну прости. Она так хотела досмотреть… А конфеты — это случайно вышло!
— Ага. Случайно. А потом мама у нас злой полицейский, зато папа — добрый! — качаю головой. — Кажется, маме пора действительно стать злым полицейским… только по отношению к папе!
— Ох… — Марк цепляется рукой за стол, облизывает губы, тяжело дыша.
— Так что да, поехали домой, — многозначительно смотрю на него. — Дочь забирать только через три часа. Я тебе кое-что объясню насчет отсроченного удовольствия и важности соблюдения режима!
— А я переживу… объяснения? — муж, как загипнотизированный, двигается следом за мной, выходя из кабинета.
— О да, любимый, — соблазнительно улыбаюсь. — Зато наверняка запомнишь…
Спустя два с половиной часа Марк, лежа навзничь на кровати, только кое-как выговаривает:
— Хорошо… что у нас нормальная… звукоизоляция…
Тихонько смеюсь, устроившись рядом и поглаживая его по груди.
— Пора в садик, — шепчу ему на ухо. — Лежи уж, приходи в себя… сама съезжу.
— Давай Павла отправим? — Марк с трудом поворачивается ко мне, обнимает. — Я у тебя спросить хотел….
— Что?
— Мне вчера нужно было историю просмотров на ноутбуке глянуть, — начинает он, словно извиняясь.
Улыбаюсь, потому что прятать я ничего не собиралась, да мне и нечего.
— И увидел… статьи про вторую беременность по ЭКО, — смотрит на меня вопросительно, и я киваю.
— Да, я смотрела. И что ты хотел спросить? Хочу ли я попробовать еще раз?
— А ты хотела бы? — спрашивает муж тихо.
Первые роды, конечно, стали для нас обоих кошмаром. Как и период восстановления после них. Но спустя несколько лет воспоминания постепенно сгладились.
В конце концов, не зря в какой-то книге я прочитала, что, если бы женщина действительно могла помнить, с какими болями достался ей первый ребенок, она никогда не стала бы рожать второго.
Марк, как я и думала — и говорила ему — стал идеальным отцом. Ну, если не брать в расчет, что он балует дочь без меры. К тому же… его опасения, что он не сможет касаться малыша без последствий — я подозревала, что он куда больше боялся за ребенка, чем за себя самого — в итоге оказались практически беспочвенными. Реакция возникала крайне редко, и совсем незначительная, практически не приносящая ему дискомфорта.
По этому поводу мы сходили к еще нескольким врачам. Офигели от вываленной на нас тонны информации. Выслушали пару десятков объяснений, по каким причинам это может быть именно так — от генетической совместимости и родства до совсем уж жутких аббревиатур и формулировок, в которых мне были понятны одни предлоги. И в конце концов плюнули.
— В моей жизни уже произошло одно чудо, — сказал Марк тогда, глядя на меня. — А ведь я даже не надеялся. Если случилось одно, то почему не может случиться второе?
И я с ним согласилась.
Вся наша с ним история была одним сплошным чудом. Особенно если учесть количество тех, кто хотел нам помешать.
К счастью, таких больше не осталось. Моего отчима все-таки признали вменяемым и дали максимально возможный по его статьям срок.
Что касается Маргариты Владимировны, моя свекровь не вредила нам, видимо, поняв, что старший сын угрожал ей всерьез. Но и общаться не стремилась. Даже моя беременность и внучка не заставили ее передумать.
— С чего ее должен волновать ваш ребенок, если на своих всегда было наплевать? — высказался как-то раз Адам, отбирая у Марка малышку, подкидывая смеющуюся Маришку и размахивая перед ней погремушкой.
Первые несколько недель, пока я восстанавливалась после родов, мужчины вдвоем не спускали девочку с рук. Адам даже специально взял отпуск. Потом, правда, уехал и бывал у нас только наездами. Но Марк пару месяцев назад сказал мне, что Адам планирует вернуться, чему я втихомолку порадовалась, потому что видела, что мужу не хватает общения с братом. Отношения между ними стали совершенно другими.
Я была так счастлива, что больше всего мне хотелось, чтобы все вокруг тоже были счастливы. А в последнее время начала замечать, что муж чуть дольше останавливается взглядом на мамочках с колясками и малышами помладше Маришки.
Вот и полезла посмотреть… информацию.
Тем более, что мой врач уверенно говорил, что с моим состоянием все более чем в порядке.
И теперь смотрю на мужа, который ждет моего ответа, задержав дыхание.
— Чтобы ты уже двоих детей закармливал конфетами и смотрел с ними все части «Ледникового периода» до полуночи? — мягко улыбаюсь ему.
— А потом ты популярно объясняла мне, что так нельзя, — смеется Марк.
— Перспектива отличная, — шепчу, запуская пальцы ему в волосы.
— Правда?! — муж отодвигается, глядя на меня с надеждой.
— Абсолютно точно, — киваю ему.
— Ева! — он переворачивает меня на постели, прижимая сверху. — Спасибо, — говорит тихо, целует, еле прикасаясь к моим губам. — Спасибо… за то, что ты появилась в моей жизни. Люблю тебя!
— И я тебя, — улыбаюсь в ответ и тянусь за очередным поцелуем.
Со второй беременностью у нас не получается долго, больше двух лет. Снова куча обследований, подготовка, осложнения. Два протокола заканчиваются неудачно. Зато на третий раз.…
Марк ходит по палате, крепко держа в руках сына, пока я кормлю его вторую дочку.
Я родила «королевскую двойню».
— Как назовем? — спрашиваю у него, улыбаясь, когда мы «меняемся» детьми.
Почему-то со старшей дочерью вопросов не было, мы сразу сошлись с Марком в том, что она Марина — и никто больше. А с двойней по непонятной причине застопорились и решили, что сначала увидим детей — тогда и поймем.
— Элла? — смотрит на дочку муж, и та, кряхтя, начинает ворочаться в его руках. — Что, не нравится? — приподнимает ее повыше, осторожно и ласково поглаживает кончиком пальца щечку. — А если Эмма? — смотрит на меня.
— Эмма Марковна, — улыбаюсь ему. — Мне нравится. А сына?
— Не знаю, — Марк осторожно присаживается на край кровати, глядя на малыша у моей груди.
— Почему бы нам не остановиться на имени Давид? — спрашиваю у мужа негромко, и он замирает, а потом поднимает на меня взгляд.
Мы очень мало говорили с Марком о его отце. Но я знала, что он тяжело пережил смерть папы в детстве.
И теперь вижу, что глаза у него блестят.
— Значит… Давид и Эмма, — Марк переводит взгляд с дочки на сына и обратно, судорожно вздыхает, снова смотрит на меня. — Евушка… Ты же знаешь, что я тебя люблю больше жизни? — говорит прерывисто.
— Знаю, любимый, — улыбаюсь ему, протягиваю руку и осторожно переплетаю наши пальцы. — Я тебя тоже.