Глава 43

Еще восемь месяцев спустя

Ева

Я с улыбкой смотрю на лежащие передо мной два детских костюмчика.

Они оба белые, но один с нежно-голубыми звездами и полумесяцами, а второй — с бледно-розовыми сердечками.

— Подарок тебе от твоего дядюшки, — обращаюсь к своему выдающемуся животу и, поморщившись, чуть меняю положение тела.

Дочь в ответ упирается в меня изнутри локтем. Или коленкой. Или еще какой-то частью тела — но с такой силой, что живот меняет форму, становясь перекошенным на один бок.

— Ох, ну ты и футболистка… — перевожу дыхание, провожу руками сверху вниз, поглаживая, и малышка снова сдвигается.

— Такая же упрямая, как твой папочка, — шепчу ей.

— Я бы попросил! Что значит, «такая же упрямая»? — слышу от дверей в комнату, поднимаю голову и расплываюсь в улыбке.

— Ты же говорил, что тебе придется задержаться сегодня, — с трудом приподнимаюсь из кресла, и Марк тут же в несколько шагов оказывается возле меня, подхватывая под руку и помогая.

— Без меня разберутся, — фыркает муж. — Я им уже дал пинка… виртуального! — добавляет быстро. — Голова человеку нужна не только для того, чтоб туда еду складывать! Пусть хоть иногда мозги включают.

— Строгий босс, — поддеваю его весело. — Практически… монстр!

— О да, — Марк язвительно хмыкает и многозначительно изгибает брови, но тут же машет рукой. — Черт с ними. Как ты себя чувствуешь, солнце мое?

— Как снаряд, — закатываю глаза. — Для бокса. Или для спарринга. Или для чего там еще… Вот, — добавляю, кинув взгляд на разложенные на кресле костюмчики. — Вспомнила про них и достала… Подумала, что можно будет взять с собой в роддом… Постирать только надо и погладить. Как считаешь?

— Отличная идея, — муж тоже смотрит на детскую одежку.

— Ты с Адамом… давно разговаривал? — уточняю осторожно.

— Три недели назад, — он пожимает плечами, кидает на меня чуть усталый взгляд.

— И как у него дела?

— Как всегда, прекрасно и удивительно, — Марк качает головой. — Можно подумать, ты его не знаешь.

Мы оба не видели Адама с нашей свадьбы.

Марк тогда сказал мне, что говорил с братом, и вряд ли он придет. Я все понимала, но мне было так тошно от этого… и жалко мужчину, с которым мы — как мне казалось — по-настоящему подружились.

А потом, выйдя у ЗАГСа из машины, на которой приехали вместе, увидели на крыльце знакомую фигуру.

— Не простил бы себе, если бы не явился на свадьбу своего единственного брата, — с усмешкой сообщил Адам, встретив нас у дверей.

Он вел себя безукоризненно и во время церемонии, и после нее. Смеялся, шутил, очень мило флиртовал с Авророй, с которой я в последний месяц как-то быстро сдружилась и которую пригласила быть подружкой невесты.

А потом мы с Марком уехали в свадебное путешествие на море.

А спустя две недели, когда вернулись, получили присланную ко времени нашего возвращения корзину цветов и коробку. В которой лежали эти два костюмчика. И записка, прочитав которую Марк по-доброму усмехнулся.

— Адам в детстве любил, когда я читал ему «Книгу джунглей» Киплинга, — объяснил мне, протянув карточку.

На белой плотной бумаге было написано: «Доброй охоты родителям и будущему человечьему детенышу».

— А я все время повторял ему, что мы с ним одной крови, — муж покачал головой.

— Честно говоря, это просто невозможно мило! — у меня на глаза тогда слезы навернулись, когда я разворачивала эти костюмчики.

Стоило только представить, что Адам старался, выбирал этот подарок, думал, что написать...

Поэтому я решила, что, когда подойдет время родов, хочу взять с собой для малыша именно их.

Марк на протяжении всей моей беременности вел себя со мной настолько идеально, предупредительно и заботливо, что на меня даже иной раз накатывало желание закатить скандал.

Хотя толку-то. Он бы только кивал и соглашался!

Не сходимся мы только в одном — муж чем дальше, тем больше переживает, что что-то может пойти не по плану. Он, конечно, старается молчать, но я же вижу!

Вот и теперь, стоит нам поужинать, как Марк снова осторожно уточняет, не сходить ли завтра на всякий случай еще раз к врачу.

— У меня прием через неделю! — закатываю глаза. — Нас в клинике уже даже санитарки все по имени-отчеству знают! Кирилл Викторович в последний раз сказал, что все в норме, нет необходимости приходить каждую неделю!

— Но тебе осталось чуть меньше месяца! — не сдается муж.

— Марк, ну в самом деле! — рассердившись, встаю из-за стола и….

Поясницу мне прошивает резкой болью.

Слишком резкой и слишком сильной.

— Евушка, я просто… Ева? В чем дело?! — Марк подскакивает, в секунду оказывается рядом.

— Кажется, будет по-твоему, — скриплю зубами, пережидая очередной спазм. — Нам срочно нужно в роддом.

Боль отпускает на секунду, как будто издевается, и я успеваю сделать вдох — ровно один, чтобы тут же согнуться снова, уцепившись пальцами за край стола.

На какое-то мгновение меня захлестывает паникой.

Рано! Слишком рано!

Этого не должно было случиться!

— Ева, садись, — голос мужа каким-то образом прорывается сквозь затопивший сознание страх. — Все хорошо. Дыши. Я рядом. Павел! — повышает голос, зовя помощника. — Звони! Быстро!

— Скорую… — выдавливаю, морщась. — По тому номеру….

— Я помню, — он кивает.

Наш врач уже примерно месяц назад дал всю информацию из серии «что делать, если». В том числе все телефоны, кого, как и когда вызывать. Слава богу, что Марк это все слушал, наверное, еще внимательнее, чем я.

Мелко дышу, хватая ртом воздух. Внутри все стягивает и скручивает, поясницу ломит так, словно в нее вбивают раскаленный клин, живот становится каменным.

— Сумка, — выдыхаю, пережидая схватку. — Документы…

— Не думай об этом, я все сделаю, — Марк сжимает мою руку.

Очередной спазм выходит таким сильным, что в глазах темнеет. Правда, спустя минуту боль отступает.

Врачи появляются быстро и как-то… сразу. Только что не было — и уже окружили.

В машине скорой мы оказываемся практически моментально, и дальше все видится какими-то рывками. Я помню, как Марк крепко держит мою ладонь, не отпуская ни на секунду, как говорит по телефону с нашим врачом, коротко и спокойно. Как широкими шагами идет рядом с каталкой, когда меня завозят в отделение.

К счастью, нас уже ждут.

Меня быстро осматривают, помогают переодеться. В палате просят прилечь, ставят на живот датчики, по экрану бегут линии.

— Схватки есть. Регулярные. Но раскрытие небольшое, — говорит наш врач. — Ждем, дышим. Сейчас показания КТГ получим, после этого все уберем, — кивает на аппарат. — И сможете походить, Ева Андреевна, постоянно лежать нет необходимости, даже наоборот. Ориентируйтесь пока по своему комфорту. Чуть попозже еще подойду к вам.

Марк наклоняется ко мне, касается губами виска.

— Все хорошо, Евушка, — говорит негромко. — Все будет хорошо.

Вот только через несколько часов я перестаю понимать, сколько времени прошло. Схватки есть, боль есть, а продвижения — как будто нет.

Кирилл Викторович с каждым разом, когда подходит ко мне, выглядит все более сосредоточенным и хмурым.

— Так, Ева Андреевна, — говорит после очередного осмотра. — Раскрытие слишком медленное.

Я перевожу дыхание, кидаю взгляд за окно, в глазах мутно от усталости, то и дело накатывает жар — но вижу, что там уже светает. То есть… схватки идут с вечера. А ничего не происходит.

— Первичная слабость родовой деятельности, — произносит Булатов. — Нужно пробовать стимуляцию.

Марк, который не отходит от меня все это время, смотрит то на меня, то на врача. Муж держится просто отлично и поддерживает меня, но я вижу страх в его глазах. Я бы, наверное, попробовала что-то сказать ему, как-то успокоить… но слишком устала.

Стимуляция делает схватки сильнее, острее, злее. Боль становится такой, что в какой-то момент я перестаю быть человеком, который способен формулировать связные мысли. Превращаюсь в тело, у которого две точки опоры: рука мужа и его голос. Ну и какое-то тупое упрямство внутри меня, передавшееся, видимо, по наследству еще до рождения.

Но даже теперь — даже когда кажется, что все внутри скоро порвется от боли, — организм все равно не дает того, что нужно.

— Мы не будем мучить вас и ребенка, — говорит наконец Булатов, снова проверив все показатели. — Сердцебиение пока не страдает, но еще немного — и начнет. С учетом вашей истории, ЭКО и текущей динамики… идем на кесарево.

— Я не хочу кесарево… — всхлипываю.

У меня внутри все сжимается.

Я хотела родить сама! Готовилась. Мы оба готовились….

Что же я за мама такая…

— Евушка, все будет сделано, как надо, — Марк качает головой, гладит мою руку. — Пожалуйста, дорогая. Тебе больно, не надо больше это терпеть…

— Ева Андреевна, это частая ситуация для первой беременности и ЭКО, — добавляет Булатов. — Это не ваша вина.

— Хорошо, — выдыхаю, закрывая глаза.

Меня везут по коридору на каталке, потолочные лампы мелькают над головой, и я вдруг ловлю себя на мысли, что думаю не о себе.

О нем. О Марке.

О том, как он вынесет это.

Потому что я-то лежу и делаю, что мне говорят. А он идет рядом, и я успеваю увидеть, как его начинает трясти, когда ему приходится оставить меня ненадолго.

Перед операционной его переодевают быстрее, чем меня успевают до конца подготовить. Он в шапочке, в маске, в стерильном халате, в перчатках — и это выглядит настолько естественно, что мне на какую-то секунду хочется рассмеяться: конечно, Марк снова в перчатках. Конечно.

Муж встает возле моей головы, наклоняется ближе, и я вижу его глаза — темные, яркие, живые, страшные от эмоций, которые он пытается удержать внутри.

— Я рядом, — говорит мне тихо. — Ева, слышишь?

— Слышу, — выдыхаю в ответ. — Марк… только не уходи.

— Даже не думай о таком! Ни за что! — его ладонь через перчатку сжимает мою кисть.

Мне выполняют анестезию, вся нижняя часть тела отключается, и это невероятное облегчение — после долгих часов непрекращающейся боли. Перед лицом ставят ширму, я слышу, как врачи переговариваются между собой короткими фразами. Металл, шорох упаковок, деловой тон...

— Давление в норме, — говорит кто-то. — Начинаем.

Я чувствую не боль, а движения. Тянущее, странное ощущение, словно внутри меня меняют местами органы. Инстинктивно напрягаюсь, точнее, пытаюсь напрячься, и Марк тут же снова наклоняется ко мне.

— Смотри на меня, — шепчет твердо. — Смотри. Дыши.

Я смотрю. И держусь.

Проходит несколько минут, которые кажутся часами, и вдруг раздается резкий, пронзительный звук.

Плач.

Мой ребенок.

Наш ребенок!

Судорожно втягиваю воздух, не получается сдерживать рвущиеся из груди рыдания.

— Девочка, — слышу голос врача.

Марк рядом со мной замирает. Мне даже кажется, что он перестает дышать. А потом переводит взгляд на меня, и в этом взгляде такая благодарность, такая боль и такая любовь, что в горле встает комок.

В этот момент к нам из-за ширмы выносят крошечный сверток. Я вижу маленькое сморщенное личико, розовую кожу, темные влажные волосики, и мир становится другим.

— Привет, — шепчу с трудом. — Привет, малышка…

Марк тянется вперед таким естественным движением — и тут же замирает. Словно боится коснуться ее. Даже сейчас. Даже в перчатках.

— Можно? — хрипло спрашивает у акушерки, голос дрожит.

— Конечно, папочка, — женщина улыбается, и я всхлипываю, прижав ладонь ко рту.

Малышку осторожно подносят к моей груди, я прижимаю к себе теплое крошечное тельце, плачу и смеюсь одновременно. Марк, рядом с нами, голова к голове, осторожно касается девочки кончиками пальцев. И я, подняв на него глаза, вижу, как по его виску скатывается слеза, исчезая под краем маски.

— Ева… это невероятно… Евушка, я так тебя люблю, — смотрит на меня, на малышку. — Спасибо…

Я улыбаюсь ему, и в этот момент мне кажется: вот оно.

Счастливее момента в моей жизни не было.

А потом что-то меняется.

Я не сразу понимаю, что именно. Просто перед глазами вдруг начинает плыть, в голосах врачей исчезает недавняя ровность, и появляется жесткость.

— Тонус плохой, — говорит кто-то. — Утеротоники.

— Давление падает, — другой голос. — Быстрее!

Моргаю, пытаясь сфокусироваться, и чувствую странную слабость, как будто кто-то вытягивает из меня тепло. Марк тоже понимает это мгновенно, потому что его ладонь сжимает мою сильнее.

— Что происходит? — спрашивает муж резко, и я впервые за последние сутки слышу в его голосе чистую, беспримесную панику, которую он не успевает спрятать.

— Все под контролем, — отвечает ему кто-то…

Кирилл Викторович? Не знаю… голос меняется в моем сознании, звуча как сквозь толщу воды.

С трудом успеваю только осознать, что у меня забрали мою малышку! Слепо шарю руками, но ребенка нет рядом.

Мои руки ловят другие, смутно знакомые, мужские.

Слова доносятся обрывками.

— Кровотечение.

— Атония...

— Давайте-давайте…

— Не держит.

— Еще!

— Марк… — произношу одними губами.

— Я здесь! — сдавленный голос.

Приоткрываю глаза, силюсь улыбнуться, успеваю заметить ужас во взгляде мужа.

И громкое отчетливое:

— Посторонним удалиться из операционной!

— Нет! — Марк выдыхает это почти бессознательно, словно одно слово может остановить происходящее. — Я муж. Я…

— Марк Давидович, — голос становится жестким, — вам нужно выйти. Сейчас же! Выведите!

— Нет!

Ощущение его руки на моей исчезает, но у меня не хватает сил ни сказать что-то, ни позвать.

А рядом со мной раздается другой голос.

Анестезиолог… кажется.

— Дышите.

Свет над головой размывается, и я проваливаюсь в темноту.

***

Мужчина сидел неподвижно, глядя в одну точку — этой точкой была дверь операционной, из которой его вытащили практически силой.

Накатывало полузабытое ощущение из детства.

Спрятаться. Так, как обычно убеждают себя дети. Если закрыть глаза — то ничего страшного не произойдет.

Он стиснул зубы покрепче.

Нет. Он уже посмотрел в лицо всем своим страхам. Посмотрит и этому.

И справится. Они оба справятся. И Ева тоже. Она сильная. Намного сильнее него. Только сильная женщина в состоянии пережить то, что за последние часы пережила его жена.

— Марк!

Только этот голос, который никак не мог прозвучать здесь в эту минуту, заставил его отвести взгляд от двери.

— И почему я вечно таскаюсь с вами по больницам? — на него насмешливо смотрел младший брат.

— Откуда… ты здесь взялся?! — Марк встал со стула, и его повело в сторону.

— Эй-эй! — Адам тут же, практически прыгнув вперед, придержал его, помогая восстановить равновесие. — Мне позвонил твой помощник, — не стал отпираться. — А на ближайший рейс удачно были билеты. Ну что?..

— Девочка… — выдохнул Марк, снова опускаясь, почти падая на стул. — Но Ева… в операционной….

— Так. Понятно.

Адам кивнул, сел рядом.

— Она справится, — сказал мягко. — Это же Ева. Вот увидишь, она…

Договорить он не успел. Дверь операционной распахнулась, Марк тут же вскочил.

Врач, вышедший наружу, не стал тянуть время.

— Кровотечение остановлено, — кивнул сразу. — Состояние стабилизировалось.

Младшему брату еще раз пришлось поддержать старшего. Чтобы устоял на ногах — теперь от облегчения.

А потом они оба смотрели через стекло на крошечную девочку.

— Капец, неужели я тоже таким мелким был? — младший ткнул старшего локтем в бок.

— Еще мельче, — сдавленно усмехнулся старший. — Я помню, как тебя из роддома принесли.

— Ну зато вон какой красавчик вырос, — фыркнул Адам. — И ваша кроха красоткой будет. В мамочку! — добавил чуть ехидно.

— Только на это и надеюсь, — вздохнул Марк.

И так оно и получилось.

Ну, почти.

Получилось еще лучше!