Глава 45

Как это часто бывает, причин несколько. В том числе и стыд за обман в то время, когда с ними я уже могла позволить себе откровенность.

И нежелание ещё раз признавать расставание с образом Халэнна.

И…

— Они всегда относились ко мне тепло, — тихо отвечаю я. — Но Халэнн, не унаследовавший родовую магию и потому, частично отвергнутый семьёй, вызывал у них больше сочувствия и, соответственно, любви.

Горячие пальцы на моём бедре не двигаются. Дыхание Элора застывает.

Только ощущение его пульса кожей — быстрого, почти тревожного.

Его тихий сочувственный голос в темноте:

— Боишься, что они расстроены тем, что выжил не он?

Не видя ничего, не ощущая эмоций, только этот пульс и запах с нотками раскалённого металла… сказать легче:

— Даже ты не слишком обрадовался, узнав, что мертва не я, а Халэнн.

Сердце замирает.

Такая откровенность, когда не можешь ощутить отношение, она и пугает и… проще. Но пугает больше. Зачем я об этом заговорила?

Элор очень долго и шумно вдыхает, откидывается на подушку и выдыхает:

— Ри, я просто боюсь твоих способностей, но тому, что ты драконесса, я безоговорочно рад. И в целом… то, что ты со слугами семьи не общаешься, ситуацию не меняет. Если тебе некомфортно из-за опасения, что они разочарованны твоим спасением, не заглядывай им в мысли. Или загляни и убедись в этом и начни принимать ситуацию. А просто отгораживаться… какой в этом смысл? Разве тебе легче от того, что они живут вдали от тебя? Разве тебе не хочется ощутить тепло их отношения?

— Для них я давно умерла.

— Но ты жива. Они об этом теперь знают. Всё равно знают, что Халэнна нет. И не было все эти годы.

Теперь молчу я.

Пытаюсь сосредоточиться на лежащем рядом Элоре, острее ощутить исходящее от него тепло…

— Элор, то, что мы ощущаем чужие эмоции, делает нас уязвимыми к ним, — почти шёпотом поясняю. — Чужие чувства… могут восприниматься очень болезненно. Они… могут стать ножами и лезвиями, кромсающими нашу душу. Когда существо, которое ты любишь, ненавидит тебя или презирает — это чудовищно больно. Остальные могут успешно заниматься самообманом, могут не догадываться о негативных эмоциях окружающих, мы же… словно мотыльки, летящие на огонь: не можем не ощущать близких — это наша непреодолимая потребность, и сгораем от неприязни.

Тихо. Даже дыхание Элора почти неощутимо.

Но его голос, словно гром среди ясного неба:

— Прости…

Совсем не хочется уточнять, за что именно он просит прощения, я и так откровеннее, чем мне хотелось бы быть откровенной вслепую.

— Полагаю, они не в восторге от твоего обмана, — нарушает затянувшуюся тишину Элор. — Не в восторге, но должны понимать мотивы. А вот причину нынешнего отстранения вряд ли понимают. Они — последние из близких тебе прежней существ. Они стары, значит, у них не так много времени на общение, и нежеланием встречаться ты лишаешь их этого. Раньше это было хотя бы объяснимо: ты опасалась случайного разоблачения, не хотела корректировать их память. Но теперь всё иначе. Посмотри на ситуацию с их точки зрения: ты их просто отвергаешь, не хочешь иметь с ними дела. Таким отношением ты причиняешь им боль.

Об этой стороне вопроса я не задумывалась. Краем сознания понимала, но…

Жгучий стыд захлёстывает внезапно. Всего лишь приступ быстро подавленной эмоции, но он теснит страхи:

— Хорошо, я с ними встречусь.

— И если переживаешь за негатив в их эмоциях — отгородись от них хотя бы на первую встречу.

— Отличное предложение сходить полюбоваться закатом вслепую, — пытаюсь пошутить я, чтобы смягчить напряжение, но получается как-то… неубедительно.

Даже мне самой это выражение и интонации кажутся фальшивыми.

Нащупав меня в темноте, Элор придвигается ближе, вовлекая меня в ореол своего тела:

— Обижаться и злиться на кого-то не значит не любить. Если не можешь не смотреть — смотри глубже.

А что мне остаётся?

***

Утром решимость встретиться с Толисом, Дербеном и Наей благополучно улетучивается.

Да, я понимаю, что делаю им больно своей отстранённостью.

Да, я понимаю, что у них осталось не так много времени.

Но…

Стоит ли мне появляться у них, рискуя ощутить душевную боль их отторжения, стоит ли восстанавливать их привязанность ко мне, если я собираюсь в опасное сражение? Не сделаю ли я им хуже своим появлением до того, как разберусь с Неспящими?

Поэтому утром вместо посещения дворца Аранских я напоминаю Элору о необходимости проверять наших подданных в собственном дворце и распоряжаюсь о традиционном завтраке.

Элор, странно на меня посмотрев, соглашается отложить визит.

После скучного и бесполезного завтрака я напоминаю, что мне надо провести запланированную тренировку, ведь важно быть в форме на случай участия в бою.

Аргумент просто неоспоримый, и Элор опять соглашается.

Сам он во время моего сражения с големами посещает остров гномов, чтобы сделать пару заказов для предстоящего сражения: гномы не допускают менталистов к сделкам, так что в любом случае Элору бы пришлось отправляться туда одному.

А когда он возвращается с подписанным контрактом и застаёт меня над разбитыми до состояния каменной крошки големами, я внезапно вспоминаю о необходимости написать менталистам.

— Они нам помогли! И могут устроить неприятности. — Избегая взгляда сложившего руки на груди Элора, я потираю отбитые костяшки пальцев. — Так что не стоит их забывать.

На этот раз Элор буквально прожигает меня подозрительным взором.

Но не согласиться с моим аргументом просто не может.

Так что я на законных основаниях сажусь за написание вежливого послания с благодарностями и завуалированным предложением поделиться ещё какой-нибудь информацией.

Пока пишу черновик за черновиком, Элор изучает данные по военному потенциалу Нового Дрэнта.

Казалось бы обычные дела в обычном режиме — но напряжение так и нарастает.

Когда счёт отправленных в мусорное ведро исчёрканных листов переваливает за второй десяток, Элор тяжко вздыхает:

— Просто признай, что ты боишься, и я телепортирую тебя для встречи с твоими людьми.

От напряжения перо едва не ломается в пальцах.

— Я. Не. Боюсь, — упрямо чеканю я.

Почти…

— Ри, ты даже для дипломатических писем в Озаран делала меньше черновиков, чем сейчас. Если память мне не изменяет, справлялась за две-три версии — это с учётом моих придирок. А тут речь идёт о наших подданных и по совместительству — понятных тебе менталистов. Двадцать один вариант письма — это уже… мягко говоря, странно.

— Менталисты в общении сложнее ледяных драконов!

Ожидаю, что он с этим согласится и сошлётся на собственный опыт общения со мной, после чего можно будет увести разговор в сторону и…

— В десять раз? — скептически уточняет задравший бровь Элор. Откинувшись в кресле, он наблюдает за мной со своего рабочего места. — Даже мне так не кажется. Так что моё предложение в силе: признай свой страх, и я доставлю тебя на место для разговора.

— У нас ещё много дел…

— Ри, у нас два королевства, это значит, что у нас всегда будет много дел. Предлагаешь нам из-за этого отказаться от личной жизни?

Элор прав, но и мне есть чем ответить:

— Сейчас моё общение со слугами семьи — не первостепенная задача, встречу можно отложить.

— Ты уверена, что эта ситуация неопределённости тебя не отвлекает? Неужели ты совершенно не думаешь об этом? Не возвращаешься мыслями к дорогим тебе людям? Не знаю, как ты, а если у меня есть неопределённость в личных отношениях, это сказывается на остальной деятельности.

Несколько мгновений мы смотрим друг другу в глаза.

— В практику менталистики, — почти осторожно начинаю я, — входит обучение концентрации. Если менталист не может отвлечься от эмоций и сосредоточиться на деле — он плохой менталист.

— Это всегда так? — недоверчиво уточняет Элор. — Вы всегда можете отказаться от эмоций?

— Лучшие из нас, — поправляю я. — Только лучшие.

К сожалению, в том, что касается Элора и… Халэнна я далеко не лучшая. Наоборот: я удручающе плохо справляюсь с чувствами, касающимися их.

Глубоко задумавшийся Элор дёргает уголком губ:

— Не думал, что ты можешь… м-м, назвать себя плохим менталистом, дорогая моя, — на последней фразе он улыбается. — Нет, это даже забавно.

Отвечаю хмурым взглядом.

— Не сердись, — отмахивается Элор. — Просто ты с таким серьёзным видом это произнесла, что, не будь я знаком с менталистами и тобой, поверил бы. Ри, милая… Я видел сдержанных и не очень менталистов, но я не встречал совсем отстраняющихся от эмоций. Любого можно довести, а значит, твоё утверждение немного нереалистично. То есть, как агитация или воспитательный элемент, оно недурно, но… м-м. — Взгляд Элора странный: тёплый, но… смотрит он словно на ребёнка. — Ри, это просто невозможно. Ты можешь полностью подавить эмоции из-за этой ситуации только в двух случаях: если тебе эти люди относительно безразличны. Или если ты применишь какие-нибудь техники для исправления своего состояния.

— Не веришь в самодисциплину? Ладно, не верь, но почему ты думаешь, что я на себя ничего не применила?

— Тогда ты сходила бы на встречу, просто чтобы отвязаться от меня. Ты же иногда уступаешь мне только чтобы не спорить.

Вскидываю брови. И да, возмущение мешает мне высказаться примерно с минуту. Справившись с оторопью, я позволяю негодованию прозвучать в голосе:

— А ты, значит, знал, что на самом деле я против, и нагло пользовался ситуацией?

— Но ты же соглашалась, — разводит руками Элор с самым невинным видом и почти сразу опасливо отодвигается. — Только не кидай в меня ничего.

— Я не собиралась.

— А мне показалось обратное.

— В этом кабинете нет бесполезных вещей, которые можно было бы без сожалений разбить о тебя. Так что я не собиралась.

Любую разбитую вещь можно было бы восстановить магией, но Элор благоразумно не оспаривает мои слова, наоборот:

— Похоже, мне повезло.

Умеет же общаться, когда хочет.

Предположив, что на этом обсуждение моей трусости в отношениях завершится, я возвращаюсь к черновику. И чуть не вздрагиваю от того, как громко отодвигается кресло Элора. Поднявшись, он прихватывает кресло и со скрипом ножек по полу тащит к моему столу.

Ставит своё кресло рядом с моим.

Усаживается.

Наклоняется, опуская голову мне на плечо. Рыжие кудри щекочут щёку, а по телу разливается тепло — Элор очень горячий.

— М-м? — тяну я, обозначая недоумение его поведением.

— Неудобно писать? — ласково интересуется Элор, и в этой ласковости скрывается… нет, не издёвка, но насмешка точно.

— Разумеется, неудобно!

— Это хорошо. Надеюсь, так ты быстрее закончишь сей шедевр эпистолярного жанра и согласишься телепортироваться в Эрграй. Не подумай, я не считаю переписку с менталистами бесполезной, но, как ты правильно заметила, у нас много дел.

Ладно, пусть лежит и саботирует: не так уж он мешает, чтобы из-за этого спорить.

Так что я снова берусь за черновик.

Слова… не идут.

В чём-то Элор прав: даже менталисты не всегда способны контролировать эмоции. Особенно после того, как их основательно растормошили. Элор мои растормошил. Мысли о моих людях, о том, что они переживают, как относятся ко мне, как мне с этим жить — это всё действительно отвлекает, несмотря на всю бессмысленность этих переживаний (они же ничего не решают! Так зачем?).

Но и общение с менталистами не так просто. Не только из-за своих эмоций я сомневаюсь в подобранных словах: менталистов Нового Дрэнта надо и отблагодарить, и простимулировать на новые свершения, и при этом выразить всё так, чтобы это нельзя было представить как обещание определённых преференций. При этом наградить менталистов ещё чем-нибудь обязательно придётся. Но в статусе королевы это проще: титулы, земли, должности, ордены, деньги — немало вариантов. Жаль, менталисты хотят совсем иного, и мне придётся извернуться, наградив их так, чтобы они сочли это достойной наградой, а не откупом из-за их обманутых ожиданий.

Нетривиальная дипломатическая задача. Увы, Элор в этом не помощник. На несколько мгновений застываю, представив его «награду»: стоит он такой прекрасный в лучах солнца на крыльце дворца перед толпой менталистов и объявляет: «Ну, я сначала хотел вам головы пооткусывать во избежание всякого, но вы хорошо себя показали, так что откусывать ничего не буду. Это и есть ваша награда!»

— Кажется, я догадался! — бодрый голос в ухо нарушает неожиданно яркую картинку.

— О чём? — морщусь я, с ужасом осознавая, что неплохо было бы решить проблему с наградами так просто, по-Элоровски.

— Понимаю, почему ты никак не можешь написать письмо менталистам!

— И почему же? — поддаюсь я: если Элор захотел пошутить, он пошутит, даже если повода ему не давать, просто он этот повод создаст — не надо создавать для этого повод.

— Потому что вы настолько привыкли лезть в головы, что разучились общаться словами. Переписка — это не для вас.

— И это говорит дракон, за которого я пятнадцать лет писала письма, — картинно вздыхаю я.

— Ну, ты их писала потому, что тебя не устраивало содержание, но я же в этом не виноват. Если бы мне дали лично встретиться с адресатами, я бы сказал всё то же самое, что и написал. Даже больше!

Тяжко вздыхаю: правду говорит, чистую правду!

И, похоже, не успокоится, пока я не встречусь с Наей, Толисом и Дербеном.

Как ни странно, едва я решаю действительно отправиться во дворец Аранских, нужные слова находятся будто сами собой.

Завершив многообещающее, но ничего не обещающее послание, я со вздохом касаюсь магкаллиграфических печатей и чётко представляю Адалию. Лист сам собой сворачивается в самолётик, практически растворяется в воздухе.

Взглядом я провожаю его смутный силуэт до двери.

Сижу.

Сердце опять стучит подозрительно часто.

Решительность, где же ты?

Её нет, зато есть Элор. Выпрямившись в кресле, он поднимается и, отодвинув его, протягивает мне ладонь.

— Идём, — Элор мягко, ободряюще улыбается.

Жар его пальцев, сразу сжавших мою руку, почти успокаивает.

Почти.