Глава 50

Следующие три дня проходят в режиме ожидания. Мы живем в странном подвешенном состоянии: вроде бы угроза миновала, полиция работает, Саша идет на поправку, но без него дом кажется пустым и каким-то… незавершенным.

Я замечаю, как Дима слоняется по комнатам. Он пытается работать, но постоянно отвлекается. То проверяет телефон, то просто смотрит в окно. Ему не хватает второй половины. Того, кто уравновесил бы его серьезность своей легкостью.

Мне тоже его не хватает. Я ловлю себя на том, что готовлю завтрак на четверых взрослых, а потом вспоминаю, что Саша в больнице, и убираю лишнюю тарелку с грустью.

Мама ведет себя безупречно. Она не задает лишних вопросов, занимается Настей, готовит, но я вижу ее внимательные взгляды. Она изучает Диму. Смотрит, как он общается с Настей, как смотрит на меня.

— Он хороший мужик, Лиза, — говорит она мне вечером, когда мы складываем посуду в посудомойку. — Надежный. Только глаза у него грустные.

— Он переживает за друга.

— Он переживает за вторую часть вашей… семьи, — хитро прищуривается мама.

Я чуть не роняю тарелку.

— Мам…

— Да ладно тебе. Я старая, но не слепая. Вижу, как вы все друг на друга завязаны. Сложно это, дочка. Не все поймут их любовь к тебе.

— А мне не нужны люди, мам. Мне нужно, чтобы Настя была счастлива. И чтобы я… не чувствовала себя разорванной на части.

— Ну, если они оба готовы эту ношу нести… Дай бог.

На четвертый день Дима врывается в гостиную с сияющим видом.

— Собирайтесь. Врач подписал выписку. Едем забирать нашего симулянта.

Настя визжит от радости и бежит за своим рюкзачком, хотя он ей не нужен.

— Я возьму дракона! Чтобы дяде Саше было не скучно ехать!

В больнице Саша встречает нас уже одетый. Он похудел за эту неделю, джинсы висят на бедрах, под глазами залегли тени, но улыбка все та же — широкая, обезоруживающая.

Он сидит на краю кровати, ожидая нас. Когда мы входим, он пытается встать, но морщится и хватается за бок.

— Эй, герой, полегче, — Дима тут же оказывается рядом, подставляя плечо. — Тебе еще бегать марафоны рано.

— Я в порядке, — ворчит Саша, но опирается на друга. — Просто залежался. Ненавижу больницы. Тут пахнет отчаянием и вареной капустой.

— Дядя Саша! — Настя подбегает к нему, но останавливается в шаге, помня мои наставления. — Тебе очень больно?

Саша смотрит на нее сверху вниз, и его лицо озаряется светом.

— Было больно, принцесса. А теперь, когда вы пришли, уже почти нет.

Мы медленно идем к выходу. Дима поддерживает Сашу, я несу пакет с его вещами, Настя гордо вышагивает рядом с драконом. Медсестры провожают нас взглядами — кто-то с любопытством, кто-то с завистью. Красивые мужчины, красивая женщина, ребенок. Идеальная картинка, если не знать, что внутри этой картинки все переплетено морским узлом.

В машине Саша откидывает сиденье назад, прикрывает глаза.

— Домой, — выдыхает он. — Как же я хочу нормальной еды и нормальную кровать.

— Все будет, — обещаю я, поворачиваясь к нему с переднего сиденья. — Мама приготовила борщ и пирожки.

— Ирина Владимировна — святая женщина. Надо поставить ей памятник при жизни.

— Лучше просто не пугай ее больше пулевыми ранениями, — хмыкает Дима, глядя на дорогу.

Когда мы приезжаем в пентхаус, возникает вопрос логистики. Саша слаб, ему нужен покой.

— Я постелю ему в одной из гостевых, — говорю я. — Там тише, и ванная рядом.

— Нет, — возражает Саша, открывая глаза. — Я не хочу в изолятор.

— Саш, тебе нужно восстанавливаться, — мягко говорит Дима. — В нашей… — он запинается, бросая быстрый взгляд на Настю, которая сидит тихо, как мышка, — в главной спальне слишком высокая кровать, тебе будет неудобно вставать.

— Я хочу быть с вами, — упрямо повторяет Саша. — Положите меня хоть на коврике, но я не буду лежать один в четырех стенах. Я там с ума сойду.

Мы с Димой переглядываемся.

— Ладно, — сдаюсь я. — Но тогда… тогда мы перенесем туда телевизор. И я буду спать рядом, на диване, чтобы следить за приемом лекарств.

— И я! — подает голос Настя. — Я буду читать дяде Саше сказки!

Саша улыбается, протягивая руку, чтобы потрепать ее по макушке.

— Вот это я понимаю — группа поддержки.

Вечер проходит в суете обустройства "лазарета" в спальне. Дима притаскивает кучу подушек, мы устраиваем Саше гнездо на огромной кровати. Мама кормит его борщом, буквально с ложечки, потому что у него дрожат руки от слабости, хоть он и пытается это скрыть.

Настя сидит в ногах, обнимая дракона, и рассказывает школьные новости. Саша слушает, иногда прикрывая глаза, но не отключаясь. Он жадно впитывает эту жизнь, которой был лишен.

Когда Настю уводят спать, а мама уходит к себе, мы остаемся втроем. Полумрак, свет ночника, тишина за окнами.

Дима сидит в кресле напротив, я — на полу у дивана, рядом с Сашей.

— Ну что, — тихо говорит Саша, глядя на нас. — Мы дома. Все вместе. Конверт в сейфе?

Мы с Димой переглядываемся.

— Что такое? Не говорите, что вы его открыли, — с разочарованием в голосе произносит он.

— Мы его сожгли, — спокойно говорит Дима. — Избавились раз и навсегда.

— Неожиданно… но так даже лучше, — выносит свой окончательный вердикт Саша, и мы понимаем, что все сделали правильно.

— Значит, осталось самое сложное.

— Что? — спрашиваю я.

— Сказать Насте, — он переводит взгляд на меня. — Лиза, мы не можем тянуть. Она называет нас дядями, но смотрит… она смотрит так, будто ждет чего-то.

— Она уже все решила, — вспоминаю я слова дочери. — Она сказала, что вы как папы.

— «Как» папы и «папы» — это разные вещи, — серьезно говорит Дима. — Она должна знать, что мы не просто мамины друзья, которые решили поиграть в семью. Она должна знать, что имеет на нас право. Юридическое, моральное, любое.

— Ты думаешь, она поймет? — страх снова поднимает голову. — Ей всего восемь.

— Дети понимают больше, чем мы думаем, — шепчет Саша. — Давай завтра? Я наберусь сил, сяду нормально. Мы поговорим.

Я смотрю на них. На Сашу, бледного, но решительного. На Диму, напряженного, но готового защищать нас от всего мира.

— Хорошо. Завтра.

Этой ночью я остаюсь с Сашей. Дима уходит в соседнюю гостевую спальню, но дверь оставляет открытой. Я слышу, как он ворочается, не может уснуть. Саша засыпает быстро, дыхание выравнивается. Я лежу на соседней секции дивана, слушаю его дыхание и думаю о завтрашнем дне.

Завтра мой мир либо окончательно соберется в единое целое, либо треснет по швам.