Глава 40. Александр

Дед рассказывает зайке байки про рыбалку.

Алена внимательно слушает, за обе щеки уплетает шашлык. Машинально слизывает каплю сока, сбегающую по мизинцу, и сладко жмурится, а я представляю ее сегодня в моей кровати.

Внизу будет спать дед и, это, выстрелом в упор, и страсть, и романтику глушит.

Но во-первых — он спит крепко, храпит громко, даже радио у дивана оставляет включенным и не просыпается.

А во-вторых — это Зайка.

Я не сдержусь, и я не усну просто так рядом с ней.

Дед подливает Алёне вино.

— За знакомство? — она поднимает бокал, лукаво улыбается.

А я от этой улыбки, искренней, почти детской, на стуле обмякаю и улыбаюсь в ответ.

Что все-таки за девочка, какая красавица — и досталась мне.

— Следующий тост за любовь, расскажу притчу, — чокаюсь с дедом, с Алёной, залпом пью вино. Игнорирую сотовый, что в кармане зудит, но он не смолкает. — Аленчик, салата мне добавишь? — глазами показываю на свою пустую тарелку и подмигиваю ей, встаю из-за стола.

Шагами меряю тропинку, под деревом торможу. Достаю телефон и в трубку весело гаркаю:

— Вовчик, что-то срочное? Я с семьей.

— Виноват, босс, — помощник сразу пугается, словно я его за этот звонок вздерну, по голосу моего прекрасного настроения не отметил.

— Что там, Вов? — пинаю провод — он тянется из дома — дед свой магнитофон поставил возле стола, чтобы зайка слушала музыку. Этот старенький кассетный монстр давно выкинуть пора, я и музыкальный центр привозил, и компьютер, но мой старик не оценил, подарочную технику на веранде складирует.

— Там это… — помощник мнется. На фоне тихо, гулко, будто он в сортире засел. — Короче, Леха Вест у нас в ресторане быканул. Побили там посуду, бутылки, столы перевернули.

Ладонью упираюсь в шершавую кору дуба, жую губу.

В том ресторане мы с зайкой встретились, когда я с Микки со шрамами дела обсуждал, а она с директором Володей ужинать собиралась.

И там моя территория, а Леха Вест оборзел вкрай, если свои разборки ко мне перенес.

— Понял, — говорю Вовчику, — у меня выходные, я с девушкой. На следующей неделе.

— Да-да, босс, отдыхайте там, — оживляется помощник. — Я тоже немножко гуляю.

Усмехаюсь и сбрасываю — знаю я его гулянки.

Сую телефон в карман, дышу. Где-то вдалеке птицы чирикают, и воздух чистый — просто с ног валит, приезжаю сюда и понимаю деда — куда ему отсюда, здесь так хорошо.

Мечтаю остаться насовсем, с зайкой, ей вроде тоже нравится.

Но следующая неделя будет напряжённой. Висит вопрос с Лехой, я его осадить должен, картины спереть. И Микки со шрамами свою долю от этого ограбления ждет.

Тру лоб, иду к столу, смотрю по сторонам — полутемень, только на пятачке, где мы ужинаем свечи горят.

И у калитки вырисовывается неровный силуэт, кажется, соседка.

Включаю фонарик на телефоне, свечу туда.

— Что ж ты, — женщина загораживается от света ладонью, выплевывает что-то чёрное — стояла и семечки грызла. — Убирай, давай! — кричит.

Равняюсь со столом и гашу фонарик.

Брякает калитка.

— Что там такое? — тревожится зайка и откладывает на тарелку мясо.

— Соседка, — бухаюсь на табуретку рядом, рукой обвиваю тонкую талию, притягиваю девушку к себе. — Как ты тут?

— Объелась, — она тихо хихикает мне в губы. — Саш, давно так не отдыхала.

— Тебе все нравится? — закидываю руку ей на плечи.

— Очень, — Алена подаётся ко мне, льнет, словно так и задумано изначально, наверху где-то, далеко за звездами и этой чернотой неба так было, наши имена записаны рядом.

— Райка, пришкандыбала таки, — дед стучит палкой по столу, машет на приблизившуюся соседку. Кряхтит. — Ну садись.

Стула только три, гостей мы не планировали. Поднимаю с места Алену и толкаю соседке табурет.

— Присаживайтесь.

— А я смотрю, музыка играет, деда Герасима слышно, дай, думаю, загляну.

Рая болтает, я усаживаю зайку к себе на колени. Обхватываю крепче, спиной прижимаю к груди, губами касаюсь мягкого, чуть оттопыренного ушка:

— Удобно?

— Да, — шепчет в ответ зайка, ерзает у меня на коленях. Со стола подхватывает бокалы, один передает мне. — Тост за любовь ты обещал.

Покачиваю стакан, смотрю, как темная жидкость плещется по стеклу. Соседка Рая что-то впаривает деду про огород, тот, привычно, покашливая, слушает.

— За здоровье не пьют — за него молятся, — губами веду по тонкой шее, собираю мурашки, — за счастье не пьют — за него борятся, — прикусываю нежную кожу, — за любовь не пьют — ею занимаются, — встаю со стула, придерживаю дрожащее девичье тело, — а пьют за мечты — они сбываются.

Утягиваю зайку на тропинку.

Я этот тост от Вовчика услышал, он мне куда больше нравится его баек о преступниках. Тост красивый, я с ним согласен, отражает меня.

И Алёне нравится.

Идём молча, пьем, она сжимает мою руку.

— Красиво, — нарушаю паузу.

Она задирает голову к звёздам, я веду ее. Теплый ветер треплет рыжие волосы, доносит до меня аромат, свежий, цветочный, с фруктовыми нотами вперемешку.

За спиной остаётся музыка, голоса деда и соседки Раи, негромко брякает калитка, под ногами мнется трава.

Я очень давно не был так счастлив. Возможно даже, с дня рождения, когда мне семь лет исполнилось, и родители подарили КамАЗ, тот самый, с витрины магазина "Детского мира", мимо которого мы в садик каждое утро ходили.

Тропинка извивается, выходим к берегу.

Речка тихая, в темной глади луна отражается так ярко.

Сбрасываю куртку в траву у самой воды и укладываю зайку.

— Саш, — Алена, словно опомнившись, приподнимается на локтях. — Постой.

— Зачем? — расстёгиваю ремень. Берусь за резинку ее брюк и тяну ткань по бедрам, оголяя светлую кожу. — Тебе холодно?

— Н-нет…тепло… — она сама, как патока, растекается по моей куртке, выгибается, позволяя себя раздеть, тянет руки ко мне, рывком, за воротник футболки, приближает мое лицо к своему.

Жду каких-то слов, но она молчит, смотрит пристально, кусает губу, зелёные глаза диким светом светятся в этой темноте, и я убеждаюсь — ведьма, иначе почему я так бесповоротно в нее?

— Хочу тебя, Саш, — кратко выдыхает она. — Скорее.

Улыбаюсь. Чувствую смазку на складках и рвусь в нее, но сдерживаюсь, вхожу плавно, под ее тягучий стон. Ладонями ныряю под упругие ягодицы, вдавливаю в себя.

Сочный шлепок — и мы вместе, слиты, я в ней, и я двигаюсь, медленно, теряю мысли, весь разум, и слушаю, ее просьбы, ещё и еще.

— Зайка, — нахожу ее губы, в нее толкаюсь, мне сносит крышу, и я признаюсь, что это любовь, наверное, я необратимо, я навсегда, напрочь и всецело влюблен.