Глава 43

Арина

Мы оба приняли душ, искупали Глашу и спустились вниз на завтрак. Я намазывала на хрустящий багет масло, когда к нам подошел портье и, наклонившись к Александру, что-то тихо сказал ему. Я заметила, что Саша удивленно приподнял одну бровь. Затем кивнул портье и сказал мне:

— К нам пришли. Доедай и пойдем.

— Кто пришел? — спрашиваю я.

— Не знаю.

Я недоуменно пожимаю плечами, быстро заканчиваю завтрак и встаю. Мы выходим на улицу и идем по дорожке, петляющей среди холмов. Как же здесь все-таки красиво!

— Ты думаешь это Маргарита? — решаюсь я нарушить молчание.

— Не знаю, — Бергман идет широким шагом, засунув руки в карманы брюк.

— А если это все же она? Что будет? — волнуюсь я.

— Ничего, — бросает он мне, — ничего не будет. Ей не нужен этот ребенок.

От утреннего нежного и внимательного Саши не осталось и следа. Снова передо мной Бергман. Холодный и безразличный, самый зубастый из волков, вожак стаи. То, что он рассказал вчера, потрясло меня, но при этом я ощутила между нами какую-то невероятную близость, единение. Сейчас же было чувство, что мы раскиданы на миллионы километров друг от друга. И никак нам ни встретиться, ни сблизиться. Мне стало больно от этой мысли, я догнала его и схватила за руку. Он недоуменно посмотрел на свою ладонь в моей, но не вырвал ее, а просто продолжил идти.

За очередным холмом нашему взгляду предстал беленький деревенский домик с мозаичистами окнами. Александр распахнул дверь и прошел внутрь. Дом был пуст. Мы прошли на веранду. В углу в плетеном кресле сидела худощавая женщина со светлыми короткими волосами. Я ее сразу узнала. Она не так часто мелькает в прессе, но она очень запоминающаяся. Узкое лицо с большими синими глазами, длинный нос, узкие губы. Она не была красавицей, но в ней было что-то, что дороже всякой красоты. Стать, достоинство, гордость, какая-то по-королевски прямая спина и неуловимая плавность жестов и движений. Она повернула голову в нашу сторону и сказала:

— Здравствуй, Саша!

Он подходит к ней, наклоняется и целует ее руку. Она же поднимает его голову и крепко прижимается к его губам. Меня передергивает, но тут они отстраняются друг от друга, и она указывает на кресла рядом с собой

— Садитесь, пожалуйста.

Я пристраиваюсь на стуле, покрепче прижимая к себе конверт с Глашей. Женщина подчеркнуто не обращает на меня внимания.

— Муж сказал, что ты вчера хотел меня видеть. Но вчера был слишком важный день для каких-либо объяснений.

— Кстати, — прерывает ее Бергман. — Я поздравляю тебя с днем рождения! С каждым годом ты становишься все краше!

— Видимо, не достаточно, — у нее приятный грудной смех, — иначе ты не женился бы так быстро. И кто же смог тебя окрутить?

Тут она наконец-то смотрит на меня. Ее синие глаза внимательно изучают меня. Я подбираюсь и еще крепче прижимаю к себе девочку, инстинктивно пытаясь скрыть ее в своих руках. Женщина понимает это и как-то печально, но между тем одобрительно, улыбается.

— Как ты назвал ребенка? — спрашивает она у Бергмана.

— Глафира. В честь моей бабушки.

— Хорошее имя, — протягивает она. — Я так думаю, что ты здесь потому, что решил, будто я ее мать?

— Она такая красотка, что нет сомнений, что ты ее мать.

— Все такой же льстец, — машет она в его сторону рукой. — Знаю же, что врешь, а все равно приятно слушать. Я часто вспоминаю те дни с тобой, — после паузы добавляет она.

— Я тоже, — спокойно отвечает Бергман.

Вообще, сейчас он на удивление расслаблен. Сидит в вольготной позе, раскинувшись в кресле, и спокойно смотрит на эту женщину. Я бы даже сказала, покровительственно смотрит, как будто разрешает ей вести этот светский разговор. В нем нет и следа той нервозности, которая была, когда мы шли сюда.

— Конечно, я ее мать, — грустно начинает женщина. — Когда ты уехал и у меня случилась задержка, я даже не забеспокоилась. Подумала климакс пришел и ты был моим прощальным подарком, — невесело усмехается она. — А оказалось, что подарки еще впереди.

— И как тебе удалось скрыть это ото всех? — интересуется Бергман. — Ни в прессе, ни в интернете не было даже намека на то, что ты беременна.

— Я была всем интересна только как приложение к своему мужу, — печально начала она, а я невольно вздрогнула при этих словах. — А теперь всем гораздо любопытнее, женится ли он на очередной молодой потаскушке или нет.

— Он никогда с тобой не разведется, — успокоительно замечает Бергман.

— Я знаю, Саш, но от этого не легче. В общем, я сказала всем, что ложусь в клинику в Швейцарии, чтобы подлечиться, но, в принципе, могла и не говорить. Про Рому все понятно, а детям уже давно не до меня. Но вместо Швейцарии я уехала в Тамбовскую область. Я же сама оттуда. У меня там дальние родственники есть. И я поехала к ним.

— Почему аборт не сделала? — резко спросил Бергман.

— Не могла, Саш, — она подняла на него больные глаза. — Я решила, что раз я так поздно смогла забеременеть, то для чего-то этот ребенок должен появиться на свет. Я очень его хотела. Но Роме сказать о нем не могла. Он же ко мне уже давно не прикасается, поэтому ни за что бы ни поверил, что это его ребенок. А развестись с ним… — она сделала паузу, — а развестись с ним я не могу так же, как и он со мной. В общем, я родила ее в Тамбове, дала своей родне денег и сказала, чтобы они отвезли ее к тебе. Вот и все!

Она тяжело встала с кресла и ушла в дом. Мы с Бергманом сидели, не глядя друг на друга, и молчали. Почему-то мне было нестерпимо жаль эту женщину. До того как я услышала ее историю, внутри себя я ненавидела ее за то, что она бросила Глашу. Теперь же я ощущала лишь горечь. Я поняла, что она действительно хотела этого ребенка и любила его, но у нее не было выбора. Хотя нет, вру, выбор есть всегда. Но понять ее я все же могла, а вот ненавидеть нет.

Через несколько минут она вернулась. Ее прекрасные глаза покраснели, она куталась в пуховую шаль, хотя на улице было жарко. Она протянула Александру конверт:

— Здесь ее свидетельство о рождении и все остальные документы.

— И как ты ее назвала?

— Аня, — она чуть помедлила, — Бергман Анна Александровна.

Александр пристально посмотрел на нее, кивнул, взял из ее рук конверт и бросил мне:

— Пошли.

Я испуганно встала, а женщина жалким голосом обратилась к нему:

— Саша, я бы очень хотела посмотреть на нее в последний раз.

У меня сердце разрывалось от сострадания к ней и, не дожидаясь ответа Бергмана, я подошла к ней и протянула малышку. Она осторожно приняла ее себе в руки, отодвинула краешек одеяла, и ее лицо озарилось радостью и любовью. Она смотрела на Глашу, а по ее щекам текли слезы.

— Прости меня, пожалуйста, прости, я так тебя люблю, — тихо говорила она и гладила малышку по щечке. Та вдруг открыла глазки и посмотрела прямо на нее. И взгляд этот был мудрым и всепрощающим. Женщина всхлипнула, крепко прижала малышку к себе и поцеловала ее в лобик. Подержала еще несколько минут и передала ее мне. Сама подошла к Бергману и обняла его.

— Спасибо, Саша, спасибо, — прошептала она. — Ты будешь прекрасным отцом! И береги свою девочку, — она кивнула в мою сторону, — хорошая девочка, тебя любит и дочку нашу любит.

Саша отстранился, посмотрел на нее и произнес:

— И тебе спасибо, королева Марго!

И крепко прижался к ее губам.

Мы в молчании покинули дом, оставив в нем женщину, которая когда-то была матерью Глаши.