Глава 45

Арина

Мы приземляемся в Москве около полуночи. Нас встречает водитель Бергмана, помогает с багажом. Я прижимаю к себе Глашу, которая мирно посапывает. Детское сиденье мы ей так и не купили. Теперь кто-нибудь другой займется этим вопросом. Не я. Меня в их жизни больше не будет. Мы едем по пустынной ночной Москве и молчим. Все разговоры теперь излишни. Машина останавливается около моего подъезда. Я стягиваю с пальца бриллиантовое кольцо и отдаю Бергману. Он с непониманием смотрит на него и сует в карман пиджака. Я передаю ему Глашу, в этот момент она открывает глаза и начинает реветь. Бергман сует мне ее обратно и смотрит, как я пытаюсь успокоить ее.

— Шшшш, Глашенька, моя маленькая, моя сладенькая, — шепчу я ей миллион глупых нежностей, не замечая, как по моему лицу катятся слезы.

Наконец она успокаивается, я отдаю ее Бергману и выхожу из машины.

— Арина!

Мое сердце замирает в глупой надежде, что сейчас он скажет что-то, что сможет все изменить. Я оборачиваюсь к нему, а он говорит:

— Ты забыла свою сумку!

Я молча беру свои вещи, он кивает мне, захлопывает дверь и уезжает. Я неуверенным шагом иду к подъезду. В почтовом ящике торчат какие-то письма. Я вытаскиваю их и поднимаюсь к себе на этаж. Захожу в квартиру, захлопываю дверь и скатываюсь по стене на пол. Я сижу, обхватив себя за колени руками, и плачу. Я не знаю, кого или что я оплакиваю: себя, мое не случившееся материнство или несостоявшуюся любовь. А может все и разом! Когда я немного успокаиваюсь, я механически начинаю рассматривать корреспонденцию. Реклама, реклама, пицца на заказ, муж на час, переезд… Одно письмо запечатано. Я открываю конверт. В нем лежит плотный лист бумаги, на котором напечатано:

Здравствуйте, уважаемая Арина Сергеевна!

Поздравляем вас, вы приняты в клуб девушек Александра Бергмана.

Наша ежемесячная встреча состоится 25 августа в 19:00 в ресторане «Золотой».

Будем рады видеть вас!

Я с непередаваемым отвращением смотрю на эту бумажку и думаю, что все вокруг сошли с ума. Они собирают какие-то клубы по интересам на основе того, кто с кем спал. Что это за хрень? Кто мог додуматься до такого? Что в голове у этих людей?

Но, между тем, внутри меня свербит язвительный голосок, который напоминает мне, что я действительно попала в список девушек Александра Бергмана. Нечего сказать! Неимоверный успех к тридцати годам! Можно прямо строчку в резюме добавить — «я спала с Александром Бергманом». Я морщусь, выкидываю письмо в мусорный ящик, принимаю душ, пью валерьянку и иду спать. Как ни странно, засыпаю я моментально.

Проходят две недели. Для меня они становятся сущим кошмаром. Как там Глаша? Я исправно дежурю у окна детского сада, надеюсь увидеть, как мимо проходит Ксюша с ребенком или Бергман. Но не судьба.

Я пытаюсь взять себя в руки. Я могу усыновить и другого ребенка. Но, немного поразмыслив, понимаю, что это не мое. Единственный ребенок, который мне нужен, это Глаша.

Однажды, когда я уехала в налоговую, мне позвонила Таня и попросила срочно вернуться в детский сад, так как у них ЧП. Я чертыхнулась, развернулась через две сплошные и скоро тормозила около работы. Я вбежала в вестибюль детского центра и первым, кого увидела, был Борис с Глашей на руках. Девочка истошно вопила и была уже бордового цвета, Боря в отличие от нее был белее мела.

— Что случилось? — спросила я его. — Где Ксюша? Где Александр Константинович?

— Ксения уволилась, а Александр Константинович уехал и не отвечает на звонки. Никто мне не оставил никаких инструкций, а ребенок плачет и от нее пахнет, а я не знаю, что делать, — трясущимся голосом объясняет он.

Я осторожно беру из его руку Глашу. Она действительно пованивает. И зову с собой Бориса:

— Пройдемте в детскую комнату и поговорим!

— Таня, принеси нам чаю, пожалуйста, — бросаю я в сторону ресепшена.

Я кладу Глашу на пеленальный столик и снимаю с нее розовый комбинезон, которого не помню. Он весь испачкан, ее памперс явно давно не меняли. Попка у нее красная. Я несу ее в ванну, мою, посыпаю присыпкой, надеваю чистый подгузник и новые ползунки с фирменным логотипом своего детского сада. Она касается своими ручками моего лица и я нежно целую ее сжатый кулачок. Ее глазки заплаканы, но она уже начинает улыбаться.

— Ну вот! С тобой все в порядке! Теперь ты у нас чистенькая и сухая! — приговариваю я ей. — Сейчас покушаем и все вообще станет отлично. Я готовлю смесь и даю ей бутылочку. Она начинает жадно сосать, так, будто бы не ела неделю.

— Ее давно не кормили? — спрашиваю я у Бориса.

— Да не знаю я, — отмахивается он от меня. — Я не кормил.

— Понятно, — протягиваю я. — Расскажите мне, что случилось.

Тут в комнату заходит Таня с подносом, на котором стоит чай, сушки, варенье в вазочке. Она все расставляет на столе и я жестом приглашаю Бориса выпить чаю. Он делает пару глотков, отставляет чашку и говорит:

— После того, как Александр Константинович вернулся из Франции, он сам не свой. Он весь какой-то неорганизованный, злой, иногда не ночует дома. Вчера вечером он поругался с Ксенией, она не выдержала и ушла. Он, конечно, всегда был тяжелым человеком, но тут он просто потерял берега, извиняюсь за выражение. Вот девчонка и обиделась. Он какое-то время побыл дома и тоже куда-то ушел. А девочку оставил. Я пытался дозвониться ему всю ночь, сегодня звонил к нему на работу, но ничего. Никто не знает, где он! Он не отвечает ни на чьи звонки.

Борис прерывается, пьет чай, закашливается. Я подбегаю к нему и хлопаю по спине.

— Спасибо, — хрипит он. — Это все не для меня. Я слишком стар для этого. У меня, между прочим, сердце больное. Я не могу играться с младенцами и с неадекватным хозяином.

— Ладно вам, Борис, хватит причитать. Александр Константинович говорил мне, что вы у него уже очень давно работаете. Вряд ли за эти годы всегда все было легко и просто.

— Легко и просто, Арина Сергеевна, никогда не было, — он внимательно смотрит на меня, — но и такого дурдома, как сейчас, тоже не было. Хозяин просто не в себе!

В комнату заглядывает Полина, вежливо здоровается, подходит к шкафу, где хранятся подгузники, берет несколько штук и снова уходит. Надо нам отсюда выметаться, а то девочкам будет неудобно.

— Вот что, Борис, — начинаю я. — Пойдемте-ка в вашу квартиру. Я побуду с вами, пока не вернется Александр Константинович. Я уверена, что мы сможем как-то решить все сложности.

Он тяжело поднимается со стула и неловко похлопывает меня по руке:

— Спасибо вам, Арина Сергеевна. Вы нам так помогаете!

— Да не за что. И лучше просто Арина и на «ты».

Мы поднимаемся в пентхаус и я радуюсь так, словно спустя много лет вернулась в родной дом. Комната Глаши преобразилась. Здесь появился набор детской мебели, который мы видели в магазине: кроватка, кресло-качалка, пеленальный столик. Кругом море игрушек и даже смонтирован детский гимнастический комплекс. В ванной комнате стоит детская ванночка, куча резиновых игрушек и детских средств для мытья. Ну что же, все не так уж плохо. Все необходимые для ребенка вещи и даже сверх того есть. Любви и заботы только не хватает.

Где-то воет Кент. Наконец-то Борька выпускает его и он прибегает к нам в комнату. Я сижу с Глашей в кресле-качалке, он ложится около нас и кладет мне морду на ноги. Я легонько треплю его между ушами.

— Что, пес, ты тоже не понимаешь, что происходит? Ну, ничего. Вернется твой хозяин и мы во всем разберемся.

Тут мне приходит в голову позвонить Ксюше, узнать, что же произошло. Я набираю ее телефон, она отвечает мгновенно, как будто сидела и ждала моего звонка.

— Здравствуйте, Арина Сергеевна! Я знаю, зачем вы звоните. Простите меня, пожалуйста, что подвела вас, но я правда не могла там больше оставаться, — срывающимся голосом начинает она.

— Так, Ксюша, успокойся, — призываю я ее. — Расскажи мне по-нормальному, что у вас случилось.

— Ну, когда вы вернулись из поездки, он стал просто бешеным. Он срывался по каждому поводу. Я все делала не так. Не так держала Глашу, не так кормила, не так с ней гуляла. Она не должна была плакать, она не должна была не спать, в конце концов, по его разумению она какать даже не должна была. Он цеплялся просто ко всему. Как к моей работе, так и ко мне самой. Я не так выгляжу, у меня противные духи, что у меня на голове, почему у меня такой писклявый голос… — она плачет.

— Ну, все, все, Ксюш, успокойся, — прошу я ее.

— Ну и вот. Я терпела, сколько могла, а потом уволилась.

— Я тебя понимаю. И мне жаль, что так получилось. Но, в любом случае, это не имеет никакого отношения к твоим профессиональным качествам. Поэтому я всегда буду рада видеть тебя в своем детскому саду. И надеюсь, что когда ты защитишь диплом, ты придешь к нам работать.

Мы тепло прощаемся и я задумываюсь. Что за черт вселился в Бергмана? Конечно, его нельзя была назвать душкой, но он всегда был неизменно вежлив с персоналом, и я не слышала, чтобы он повышал голос. Может все дело в том, что он теперь точно знает, что Глаша его? Может быть, он понял, что она ему все-таки не нужна? Тогда, я должна дождаться его и убедить, что он может отдать ее мне. А сам будет навещать ее, когда захочет. День тянется ужасно медленно. В своей голове я репетирую разговор с Александром, подбираю какие-то слова, чтобы убедить его в том, что Глаше будет лучше со мной. День тянется ужасно медленно. Девять вечера, десять, одиннадцать… Бергмана все нет. Может быть, сегодня он снова не вернется. И что мне делать? Ночевать здесь? В час ночи до меня доносится какой-то грохот. Я выбегаю из Глашиной комнаты, в коридоре Боря придерживает качающегося Бергмана, который неумолимо заваливается на бок. Пьян он в дребадан. Тут он фокусирует на мне свои остекленевшие глаза и вопит:

— О-па. Явление Христа народу! Что ты здесь забыла, дорогуша?

— Саша, не кричи, пожалуйста, ты разбудишь ребенка.

— Ах да, ребенка… Ребенок… Вот, что тебя интересует.

Он отпихивает Бориса, который смотрит на него с состраданием и, шатаясь, идет в гостиную. Мы слышим какой-то щелчок.

— Винный шкаф, — замечает Борис. — Арина, что делать? Я никогда не видел его в таком состоянии. Он же не пьет!

— Успокойтесь, Борис. Идите, ложитесь! Я разберусь с ним.

Я отправляюсь в гостиную, но Бергмана там не нахожу. Только где-то в глубине квартиры слышится шум воды. Я проверяю Глашу. Отлично, она крепко спит и ни на что не реагирует. Кент все также сторожит ее. Я аккуратно прикрываю дверь и сажусь на диван в гостиной. Минут через двадцать появляется Бергман. Его голова мокрая, он одет только в спортивные штаны, в руках бутылка виски, но в целом он выглядит гораздо трезвее.

— Что с тобой? — осторожно начинаю я,

— Тебе-то какое дело? — он делает глоток прямо из горлышка.

— Мне никакого, но у тебя теперь есть ребенок. И ты должен в первую очередь думать о ней. А не возвращаться домой в незнамо каком виде.

— Давай, — ехидно ухмыляется он, — пригрози еще, что позвонишь в опеку, или в полицию, или в СМИ.

— И позвоню, — воинственно отбрыкиваюсь я. — Если пойму, что малышке угрожает опасность.

— Лучше бы ты сразу их вызвала. Наверное, так было бы проще. Всем было бы проще, — устало замечает он, делает глоток и прикрывает глаза.

Я не знаю, что и думать, что ему говорить. Он не похож на известного мне Бергмана. Под глазами залегли синие тени, на скулах черная щетина, как будто он не брился несколько дней, а главное его взгляд… Взгляд загнанного зверя. Я чувствую какую-то непрошенную жалость и нежность к нему. Мне хочется обнять его и прижать к своей груди. Но я не могу.

— Саша, что случилось? — мягко спрашиваю я.

— Ты зачем пришла? — не отвечает он на мой вопрос.

— Меня позвал Борис. Он остался один с Глашей и не знал, что делать.

— Я его не просил об этом, — перебивает он меня.

— Я понимаю, что не просил, но, что ему было делать? Он же переживал за малышку и логично, что он обратился ко мне.

— Малышка… — неприятно смеется Александр. — Все беспокоятся только о ней, думают только о ней, заботятся только о ней.

— Саш, — я пытаюсь успокоить его, — может быть у тебя что-то случилось? Мать Глаши решила ее забрать? Ты понял, что не готов стать отцом? Давай я помогу тебе? Я все также готова забрать ее.

— Да, иди ты к черту со своей заботой! Вся такая милая, хорошая, заботливая, прямо-таки святая Арина. Меня тошнит от тебя! — орет он.

Я вся подбираюсь, не зная, чего еще ждать от него и заодно прислушиваюсь к звукам из Глашиной спальни. Надеюсь, она не проснется! Мое терпение на исходе. Я не сделала ему ничего плохого, чтобы выслушать гадости в свой адрес. Поэтому холодным тоном я интересуюсь:

— Бергман, я не помню, чтобы мы расстались врагами. Я думала, мы друзья.

— Друзья! — грубо хохочет он. — А ты все-таки дура! Друзья! Ты заноза в моей заднице, милая, а не друг. Я с удовольствием забыл бы о тебе как о страшном сне, но не могу, — он опирается локтями о колени, облизывает рот и смотрит куда-то невидящим взглядом. — Не могу, — повторяет он.

Я в растерянности мямлю:

— Саша, ты о чем? Что я тебе сделала?

— О чем я? — он резко встает и подходит ко мне. От него сильно пахнет алкоголем. Он берет в руки мое лицо и смотрит мне прямо в зрачки. А в его черных глазах я вижу свое отражение, а еще боль. — Я о дружбе, милая… Об этой долбанной дружбе и о ребенке.

Я мотаю головой и пытаюсь вырваться, но он лишь крепче сжимает мое лицо.

— Отпусти меня, — хрипло прошу я.

— Отпустить? — переспрашивает он. — А вот отпустить я тебя не могу, — он прижимается лбом к моему лбу и пару раз бьется об него.

Я вся сжимаюсь, я боюсь его, я не знаю, что и думать, но при этом я понимаю, что, как только он прикоснулся ко мне, по моему телу разлилось желание. Чудовищно сильное желание. И я вспомнила, как давно он меня не трогал, как давно я не чувствовала тяжесть его тела, его запах, его самого. Вдруг он отходит от меня и мне становится легче дышать. Он прислоняется к окну у и смотрит в ночную даль Москвы.

— Я люблю тебя, — резко говорит он.

У меня перехватывает дыхание. Я невольно трясу головой, как будто пытаясь получше осознать, что он сказал. Может быть, я все не так поняла, может, у меня, вообще, слуховые галлюцинации начались на почве долго воздержания.

— Что ты сказал? — дрожащим голосом уточняю я.

— Ты слышала! — не поворачиваясь ко мне, отвечает он. — Я тебя люблю! И ребенка этого люблю! И не могу без вас! Вот уж не думал, что это случится со мной! Но все это теперь не важно. Тебе нужна только она. Так что забирай ее, воспитывай, о деньгах не думай, я вас обеспечу.

— Ты о чем, Саша? — я расширяю глаза, перестав совсем его понимать.

— Ну, что тебе еще непонятно, — он наконец-то поворачивается ко мне. — Можешь забрать ее! Ты же так этого хотела! Оформим совместную опеку, я все сделаю. А теперь, пожалуйста, уходи!

Я пристально смотрю на него, встаю с дивана и делаю шаг в его сторону, потом еще и еще.

— Остановись, — резко приказывает он. — Еще шаг и я не ручаюсь за себя!

А я делаю этот шаг и оказываюсь в упор к нему. Он тяжелым взглядом смотрит на меня. А я беру его за руки и спокойно говорю:

— Я люблю тебя, Саша! И хочу быть с тобой! И с нашей малышкой! Все вместе! Это то, чего я хочу больше всего на свете!

Он как рыба хватает воздух, притягивает меня к себе и впивается в мои губы. А я наконец-то расслабляюсь, обмякаю в его объятиях и знаю, что все и всегда теперь будет хорошо. Глашин плач прерывает наш поцелуй, мы смотрим друг на друга, безмолвно хохочем и идем в ее комнату.

Она ворочается в своей кроватке, перебирает ножками и ручками. Я беру ее на руки и прижимаю к груди. Александр обнимает нас вдвоем и тихо говорит мне:

— Я люблю вас!

Кент пытается присоединиться к совместным объятиям и прыгает на нас. Мы с Сашей смеемся, а Глаша с любопытством изучает нас.

Возможно, у нас все началось неправильно и нелепо. Наверное, если бы не Глаша, наши с Бергманом дороги никогда бы не пересеклись. Но, с другой стороны, кто сказал, что следование правилам — залог счастливой жизни? Любовь — вот сила, которая созидает, преодолевает и побеждает!