Глава 6

Арина

Он самый наглый из всех знакомых мне мужчин!

Просто, чтобы досадить ему, я укладываю Глашу на дорогущий кожаный диван, чтобы сменить ей подгузник. Когда я заканчиваю, скручиваю влажные салфетки в аккуратный шарик и кладу в центр журнального столика, я снова слышу тихий лай. Пойду посмотрю на собаку. Если пойму, что она представляет опасность, то немедленно заберу малышку отсюда.

У меня никогда не было домашнего животного. Слишком много мы путешествовали. Мы проводили лето на французской Ривьере, новогодние каникулы в Альпах, а на короткие праздники выбирались в Париж.

Под «мы» я подразумеваю себя и мою няню. Мои же родители были слишком заняты, чтобы позволить себе питомца.

Я хорошо помню всех своих воспитательниц. Люда с добрым лицом, которую уволили, когда я пошла в первый класс. Ужасную Надю с ее постоянными нравоучениями.

Последняя няня, Света, была очень доброй. Она помогала учиться мне в старших классах. И именно она рассказала мне то, о чем обычно с дочерьми разговаривают мамы, научила меня пользоваться косметикой и выщипывать брови. Я даже сейчас с ней иногда созваниваюсь.

Я заглядываю в кухню. Она огромная, размером со среднестатистическую квартиру. Сталь и черный мрамор. А на столе стоит корзина с красными яблоками. Все продумано в этом доме до мелочей. Даже яблоки покупают в тон интерьера. Я оборачиваюсь на какой-то шум. За круглым столом располагается атриум, отделенный от обеденной зоны стеклянными дверьми. Оттуда и идет звук, шарканье, посапывание.

Я подхожу к дверям. За стеклом резко мелькает серая тень. Я в испуге отпрыгиваю, прижимая ребенка. Что это за зверь? Вдруг это какая-то бойцовая собака, которая обучена нападать?

Мое сердце бешено колотится. Я собираюсь отвернуться, но тут собака подходит к стеклу и садится, навострив уши. Ее умные глаза смотрят в мои.

Пес великолепен. Я вытаскиваю одну руку из-под ребенка и прижимаю ее к стеклу. Борзая медленно приближается и тычется носом в мою ладонь. Он немного поскуливает, как будто ему грустно, что нас разделяет дверь.

— Приятно познакомиться, Кент, — говорю я. Собака машет хвостом.

Я возвращаюсь в гостиную, к окну. Теперь я понимаю, как одиноко быть матерью. Эти долгие часы со спящим младенцем на руках проходят в ожидании, когда он проснется и ему что-то снова понадобится.

Внезапно открывается дверь и появляется полная женщина, держащая в руках ведро с чистящими средствами.

— О, — замечает она меня. — Простите, что помешала! Меня зовут Галя. Я — домработница Александра Константиновича.

Тут она увидела ребенка.

— Кто это?

Я не знаю, что Александр планирует рассказать людям об этой девочке, поэтому просто отвечаю:

— Это Глафира.

— Прелестная малышка, — улыбается женщина. — Я, пожалуй, пойду уберу гостевую спальню, если она вам сейчас не нужна.

— Нет, нет, я здесь всего на пару часов, — успокаиваю я ее.

— Хорошо. Если вам что-то понадобится, зовите меня.

Снова улыбнувшись, она уходит.

От присутствия этой женщины мне становится чуть спокойнее. Не все в этом доме такие уж чопорные. Когда я показывала Борису, как разогревать бутылочку, он вел себя так, будто я предложила ему зачерпнуть какашек.

Я представляю этого степенного мужчину с прямой спиной, убирающего за собакой. Эта мысль вызывает у меня улыбку. Глаша имитирует выражение моего лица булькающими звуками. Я касаюсь ее маленького подбородочка.

— Ты повторяешь звуки, — говорю я. — тебе точно три месяца. А может быть четыре?

Мысль о том, что мы даже не знаем, как ее зовут, заставляет меня нахмуриться. Как могла ее мать оставить ее здесь без какой-либо информации? Имя и дату рождения можно было хотя бы написать?

Я поворачиваю Глафиру личиком к окну.

— Смотри, это Москва. Видишь какая большая?

На свету она кажется полупрозрачной словно ангел. Глаша действительно очень красивый ребенок. Ее личико пока слишком круглое, слишком детское, чтобы распознать в нем мужественные черты Александра. Но выражение ее глаз почему-то заставляет меня думать о нем.

Я слегка подергиваю ее маленькие ушки. Они плотно прилегают к ее голове. Она смеется. Ее внимание приковано ко мне. Я корчу безумные рожицы, а потом оглядываю комнату. Может быть здесь есть какая-то фотография Александра? Тогда бы я могла попытаться сравнить их.

Мы проходим по комнате, любуясь огромным камином и картиной в черно-серых тонах с вкраплением красного, висящей над ним. Тяжелая деревянная дверь ведет, наверное, в кабинет. Бергман скрылся в той стороне. Я наклоняюсь к замочной скважине в надежде разобрать хоть какие-то звуки. Тишина. Что он там делает⁈

Я представляю, как он вылезает из окна по связанным в веревку простыням, и невольно улыбаюсь. Глаша передразнивает выражение моего лица.

— Надеюсь, у тебя будет хорошая няня! — говорю я ей. — Иначе ты больше не увидишь ни одной улыбки. Не с этими двумя снобами.

— Неужто я такой серьезный? — раздается за моей спиной.

Я подпрыгиваю, резко оборачиваюсь и практически утыкаюсь носом в Бергмана. Он появился абсолютно бесшумно.

— Я познакомилась с твоей собакой, — лепечу я, пытаясь скрыть смущение. — Он очень красивый. Но все же тебе стоит быть внимательней. Я просто беспокоюсь за Глашу.

— Кент — самый воспитанный пес на свете. Кроме того, у него есть своя комната.

— Ты к нему хоть иногда заходишь? — не сдерживаюсь я.

— Два раза в день, утром и вечером.

— Ты же понимаешь, что с ребенком так не получится? — пристально смотрю на него я.

Он отмахивается.

— Ты нашла врача? А нянек?

— Моя помощница подобрала несколько кандидатур. Я думаю, ты сможешь кого-нибудь выбрать.

— А если мне никто не понравится?

— Тогда тебе придется самому вставать к ней по ночам.

— По ночам? — переспрашивает он. — А разве ночью она не должна спать?

Я закатываю глаза.

— О, господи, Саша, это ребенок. Она просыпается по ночам, плачет, ее надо кормить…

Он хмурится.

— И сколько это продлится?

— Сложно сказать, все дети разные. Но чуть легче становится, когда вводится прикорм.

— Прикорм? — переспрашивает он. — Это как прикормка для рыбалки?

Я выдыхаю и тру лоб.

— Прикорм — это разная еда, не только молочная смесь как сейчас.

Он отходит к камину, прикрывая глаза.

— Блин! Я не был к этому готов!

Что тут скажешь⁈ Мало кто по-настоящему готов к появлению ребенка. А уж в такой ситуации как у Бергмана это, вообще, как снег на голову. Он сам сейчас похож на потерянного двухметрового малыша. Мне даже немного жаль его.

— Посмотри на меня, — говорю я.

Он поворачивается ко мне. Я чувствую волнение, которое поднимается внутри меня. Он очень красивый мужчина.

— Я просто хочу вас сравнить, — объясняю я. — Уши у вас похожи. А вот подбородки нет, — я слегка касаюсь его около губ. И чувствую как меня буквально бьет током. Я отдергиваю руку. — Твой острый, а у нее округлый, но ты мужчина, поэтому все логично.

— У меня глаза карие, а у нее голубые, — замечает Александр.

— У новорожденных обычно голубые глаза, но со временем они могут поменять свой цвет.

Я немного устала держать Глафиру и хочу положить ее в коляску, но Александр зовет меня:

— Дай ее мне.

Он подходит ко мне и растопыривает локти. Видимо, ему кажется, что так будет удобнее держать ребенка.

— Расслабь руки, — командую я.

Он обходится без саркастических замечаний, опускает руки по швам, я подношу к нему Глафиру и он аккуратно берет ее.

— Видишь, — радуюсь я. — Твое тело инстинктивно знает, что делать.

Он кивает и начинает тихо расхаживать по комнате. Я наблюдаю за ним и размышляю. Когда он появился в нашем детском центре, как ни странно, но я его не узнала. Хотя, его лицо неоднократно мелькало и на обложках журналов, и в новостях. Ему около 36. Входит в первую сотню «Форбс». Занимается инвестициями. Закоренелый холостяк. На каждом мероприятии появляется под руку с очередной красоткой. В списке его подружек, насколько я помню, значилась одна известная телеведущая, не менее известная теннисистка и малоизвестная актриса. Он не только хорош собой, но, что более важно, он производит впечатление сильного мужчины. Такого, за спиной которого хочется спрятаться и знать, что он решит все проблемы.

Вдруг, он осторожно высвобождает одну руку из-под Глафиры. Наверное, опять полезет проверять телефон. Но он нежно касается щеки малышки. И смотрит на нее с настоящей отцовской гордостью.

Я понимаю, что попала!