Глава 37

Глава 37

Стефан

– Поверни здесь, – командует Влад, указывая Индиго путь. Теперь он сидит с ним рядом впереди, а я пристроился сзади и пытаюсь абстрагироваться, отвлечься, думать о чём-то нейтральном.

Мы едем почти за город. Туда, где стояли наши дома. Где мы жили счастливо, пока были детьми. Почему стояли? Стоят до сих пор. Там Тамара Астафьева и живёт, как и прежде, оказывается.

Мы едем к ней. К женщине, которая сегодня утром не захотела с нами разговаривать.

– Там бункер, – предупреждает честно Инденберг.

– Там дом моей матери, – режет его сталью в голосе Влад. – И будьте уверены: мы туда попадём.

– Будем на это надеяться.

Инденберг всем телом выражает сомнение, но спорить больше не решается.

Нас тормознули ещё на въезде в посёлок.

– А я предупреждал, – бормочет Инденберг.

– Да, конечно, – соглашается Влад и делает телефонный звонок. – Здравствуй, мам.

Астафьеву, наверное, парализовало, потому что на какое-то время виснет такая пауза, что любая театральная удавилась бы от зависти. Но зато потом всё разрешается, как по мановению волшебной палочки: нас пропускают.

Уже на подъезде к дому, Влад присвистывает, оглядывая забор, что тянется, как говорят, в небеса.

– Хорошо спряталась, маменька, зачёт, – произносит он, первым выходя из машины.

– Надо было пару ребят покрепче прихватить, – качает головой Роберт, – на всякий случай. В такую ловушку зайдёшь, неизвестно, выйдешь ли.

Меня его оптимизм радует, но поздно метаться.

Не знаю, что я чувствую. Наверное, больше ожидание того, что всё закончится. Что я услышу наконец-то, правду. И только это понимание позволяет оставаться спокойным.

– Ты зачем приехал? – кидается к Владу Астафьева, как только за нами закрывается дверь.

Она знала, что он жив. Нет в ней радости или обморока от его «воскрешения». Астафьева похожа на смертельно раненое животное.

– Зачем, зачем ты вернулся?! – кидается она на сына почти с кулаками.

– Я знал, что ты будешь рада меня видеть, мам, – хватает её за руки Влад и пытается удержать. Астафьева беснуется, как заправская сумасшедшая. – Тихо, тихо! – наконец-то прижимает её к себе.

Именно сейчас он похож на того Влада, которого я знал когда-то. Не на того потухшего апатичного мужика, что следил за мной безразличным взглядом.

Внутри наконец-то распускается пружина, падает камень с души. Оказывается, я переживал, меня это мучило. И то, что Влад наконец-то Влад, радует безмерно, даже дышится легче.

Астафьева замирает, утихомиривается, а затем начинает плакать. Горько и жалко, как ребёнок. И это зрелище… страшное.

– Зачем, зачем ты приехал? – причитает она, пытаясь раскачиваться. Из носа у неё течёт – вытереться ей нечем: руки предусмотрительно всё ещё Влад удерживает.

– Чтобы мы наконец-то поговорили, мам. По душам. Чтобы я наконец-то успокоился, и ты душу облегчила. Ведь очень трудно всё в себе носить, правда? Так и в дурку угодить недолго. Ты не бойся, мам. Всё страшное уже случилось. И, надеюсь, больше ничего не случится, потому что ты обо всём расскажешь, покаешься, выпустишь из себя всю дрянь. Тебе это нужно, мам. Пора, понимаешь? Есть время разбрасывать камни, а есть время собирать.

– Отпусти меня, – требует она, перестав плакать. Делает невероятное усилие, чтобы успокоиться. В этом она вся – Тамара Астафьева. У меня даже холодок по спине пробегает – так знаком её высокомерный взгляд. – Я… пришла в себя.

Влад осторожно разжимает объятия. Астафьева остаётся спокойной, больше не беснуется, не пытается убежать. Достаёт из кармана домашнего платья белоснежный платок и прикладывает его к лицу, вытирает нос, окидывает нас долгим взглядом.

– Вы сами не знаете, что творите, – произносит тихо. – Но если вам так хочется убиться, что ж… Я бы с удовольствием предоставила вам такую возможность, если б не один нюанс.

– Ваш сын, – кивает согласно Роберт.

– Господи, как же я вас всех ненавижу, – снова проговаривает она.

– Спасибо, мам, – улыбка у Влада страшная, больше напоминает маску. – Всегда знал, что ты меня не любишь.

– Дурак ты, – кидает Астафьева устало-тяжёлый взгляд на сына. – Прошу в кабинет.

Она уходит, а мы, как три барана, плетемся за нею вслед.

– Это кабинет отца, – говорит ей в спину Влад, как только Астафьева открывает тяжёлую дубовую дверь.

– Был и есть, – кивает она. – В этом доме только один кабинет. Здесь всё, как и было раньше. Ни одна вещь не выкинута.

– Ты ж отца терпеть не могла, – переступает Влад порог. Мы заходим в комнату за ним.

– Тоже была дурой. Но это не сразу приходит. Кто дурак, кто умный. Кого любил, а кого ненавидел. Многое становится явным много позже, когда жизни остаётся чайная ложка. Изменил бы всё, а уже ничего сделать нельзя.

Она гладит пальцами стол, поправляет портрет мужа в рамке. Долго смотрит на фотографию, где они с Астафьевым молодые, улыбаются в камеру и держат на руках маленького Влада.

– Я устала. Господи, как же я устала…

– Пора отдохнуть, мам, – в голосе Влада не чувствуется участия. Он почти приказывает ей, вынуждая к разговору, который ей вести совсем не хочется.

Тамара садится в кресло за столом, кладёт руки на подлокотники и снова окидывает нас долгим взглядом по очереди. На лице сына задерживается, качает головой и прикрывает глаза.

Кажется, что она задремала, но никто из нас не торопит её, не подгоняет. Мы понимаем: она собирается с силами.

– Порой всё не так просто, как кажется. Намного сложнее. Одна ошибка тянет за собой другую, а потом валится снежный ком, способный погрести под собой всё, что тебе дорого. Георгий не убивал твоих родителей, – открывает она глаза, чтобы посмотреть на меня.

Это ключевой момент. Миг, когда я понимаю, что ошибся. Одно дело подозревать, другое – слышать это своими ушами.

– Это сделала я. Наняла убийц. В одном меня упрекнуть нельзя: ты остался жив. Я знала, что вы с Владом… Это был мой шанс не пасть слишком низко, хоть – я знаю – ад ждёт меня. Но у тебя был шанс выжить, и ты сделал это. Не моя в том заслуга. Сына благодари. Я лишь воспользовалась случаем, который был дарован тебе.

– Зачем, мам? – в голосе Влада – страдание. – Чего тебе не хватало? Ведь всё было, мам.

– Всё не так просто, как кажется, – снова повторяет она, и лицо её становится похожим на карнавальную маску – белый неподвижный слепок с прорезями для глаз.

– А Ника? Зачем ты преследовала маленькую девочку? Только потому, что отец посмел любить? Ей ведь ничего не нужно было, только семья, любовь, хорошее образование и фамилия отца. Он так хотел.

– Глупый, глупый мой сын… Если бы она получила фамилию Астафьева, то умерла бы гораздо быстрее, чем ты бы успел моргнуть глазом. А так… да. Я хотела, чтобы всё досталось тебе. Вполне нормальное желание матери – дать своему сыну всё и даже больше, если это возможно.

– Именно поэтому ты ставила палки мне в колёса, не давая встать на ноги? – Влад уже не скрывает сарказма. Мы с Индиго молчим. Это не наша пока дуэль. Они должны сломать все возможные копья вдвоём.

– Если б ты встал на ноги, тебе была бы уготована судьба Неймана, – кивает она в мою сторону и улыбается какой-то хищно-неестественной улыбкой, похожей больше на оскал зверя. – А я никак не могла этого допустить. Да я голову сломала, как уберечь тебя. К счастью, ты сам сделал правильный выбор. К сожалению, он не остался тайной. И это был мой короткий поводок, за который удобно дёргать. Я не оправдываю себя, нет. Но любая нормальная мать для своего ребёнка сделает всё. И преступление совершит – в том числе.

– Всегда есть выбор, – качает головой Влад. – И, наверное, надо было спросить меня: а готов ли я к таким жертвам? К цепочке преступлений, которые ты совершала якобы во имя меня. Это ложь. Это не может быть правдой. Это какие-то отговорки.

– Потому что ты видишь верхушку айсберга. А там, под толщей воды, скрыто гораздо больше, чем одинокий ледяной пик, что торчит на виду у всех.

Казалось бы: она призналась, но всё равно продолжала что-то скрывать, потому что недоговаривала. Всё смешалось и запуталось ещё больше. И поэтому я решил вмешаться.

– Давайте оставим в покое прошлое. То, что случилось тогда, уже не изменить. Но у нас есть все шансы исправить настоящее. Какую угрозу несёт Ника сейчас? Ей не нужна ваша фамилия. Ей не нужны ваши деньги, наследство и всё остальное. Что за сложную многоходовку вы придумали? А главное – зачем?

– Ещё один дурак, – скалит она на меня зубы. – Без прошлого нет настоящего. А всё, что ты хочешь знать, как раз таится в прошлом. А в двух словах всё и не расскажешь.

– Мы никуда не спешим, – подаёт голос Индиго. – Абсолютно свободны, чтобы вас внимательно выслушать. Охотно верим: мы все дураки. То, что вы нас ненавидите, услышали и прониклись. Давайте уже ближе к делу. Начните с того момента, как всё началось. И уж поверьте: нам хватит ума услышать.

Астафьева тяжело вздыхает и снова прикрывает глаза. Воздух можно резать – так он плотен. Воздух будет искрить и звенеть – так много в нём напряжения.

– Всё началось с того, что я совершила ошибку. Оступилась. Сделала самую величайшую глупость, за которую расплачиваюсь и по сей день, – сказала она и поднялась с кресла. – Выпьем чаю. Ночь длинна. Надеюсь, у нас хватит времени, чтобы успеть.

– Я бы предпочёл не пить и не есть в этом доме, – шепчет Инденберг одними губами. Мы с ним немного отстали. Влад и Тамара идут впереди, почти рука об руку.

Я, соглашаясь, киваю. Тоже подумал об этом. С неё станется. Мы в логове опасного зверя. С того момента, как она призналась в преступлениях, я не воспринимаю её как женщину. Для меня она – опасность. Но я всё так же хочу услышать правду, а поэтому вынужден играть по её правилам. Именно поэтому мы идём на кухню, где она движется легко, привычно ставит чайник на газ, достаёт заварник, ковыряется в пачках с чаем, гремит ложечками и чашками.

Движения у неё лёгкие. Здесь – её территория. Над чем она там колдует – не рассмотреть.

– Не бойтесь, не отравлю, – понятливо улыбается она, ставя чашки на стол, доставая сахар, хлеб, масло, колбасу, сыр. Демонстративно льёт из заварника во все чашки и тут же пригубливает из своей. – Могу и из ваших попробовать, – предлагает она. Влад смеётся. Но смех у него не весёлый, а какой-то мрачно-отчаянный.

– Иногда я ем бутерброды по ночам. С белым хлебом, сливочным маслом, сыром и колбасой. И чай, обязательно сладкий. Так Владик в детстве любил. Ему нравилось. А теперь я… изредка. Вредно, конечно. Но жить тоже вредно, а хочется. Даже таким, как я хочется.

Она садится на стул, обхватывает чашку худыми пальцами. У неё каждый сустав выпирает. Это и красиво и некрасиво одновременно: у Астафьевой изящные руки. Их излишняя худоба портит.

– Не секрет, что у нас с Георгием был скорее брак по расчёту, чем по любви. В наших кругах это не редкость. У моей семьи были деньги и власть, у мужа – только благородное происхождение и фамилия. Нас это устраивало.

Она замолчала, наверное, погрузившись в воспоминания. Грела руки о чашку. Странное ощущение: от неё веяло уютом. Может, потому что мы сидели на кухне, а она, словно древняя бабка, рассказывала историю своей жизни. Мы понимали: для неё эти подробности важны и ведут куда-то гораздо глубже, чем трагедия одного семейства.

– Мне не в чем его упрекнуть: многого Георгий добился сам. Но между нами всегда стояли какие-то мелочи. Мне казалось, что он недостаточно старается. Он… наверное, устал от такой жизни. Я знала, что у него есть женщина. Но на то время считала, что это несерьёзно, пройдёт. И я даже ему отомстила – вступила в связь с мужчиной. Женатым мужчиной. На свою голову.

Она поднимает глаза от чашки, но взгляд у неё невидящий, глубоко в себе.

– Это была моя ошибка. Роковая. Та, что потянула за собой целую цепочку трагических событий. Я… тогда чудом сохранила свою семью и знала: Георгию нужен лишь повод, чтобы подать на развод. А я не могла допустить, чтобы он ушёл. Не могла потерять всё. Не могла лишить сына отца.

– И поэтому принесли в жертву мою семью, – не выдерживаю я.

Она переводит взгляд на меня.

– Мне жаль, хоть я никогда и не питала никаких чувств ни к твоему отцу, ни к твоей матери. Но со мной или без меня их участь была предрешена. Просто я подвернулась под руку – беспечная дура. Нужен был тот, кто возьмёт грязную работу на себя. Думаешь, всё просто так? Думаешь, если б я задумала и осуществила это по своей воле, то позволила бы оставить след, который вёл к моей семье? Чтобы ты смог легко «вычислить» «злодея»? Так или иначе, я всё равно его потеряла, своего Георгия. А позже выяснилось, что у него и потомство осталось от другой женщины. Как бы всё одно к одному. И то, что я позволила вам с Владом дружить, – это своего рода сказать «прости». У него никогда не было друзей, кроме тебя. Кто знает, почему именно ты. Есть вещи, которые мы не можем решать самостоятельно. Возможно, я б могла это всё не допустить. И была вероятность, что ты не станешь копаться в прошлом. Но всё идёт своим чередом. Ты стал. Георгий погиб. Влад нашёл эту девочку и с упорством носорога пытался её притащить сюда. Я не дала. Да. Я не хотела её убивать – лишь напугать до смерти, чтобы исчезла и забыла дорогу в столицу. Не помнила, кто она. Мне почти удалось. Мне ли, Владу ли. А может, вот этому правдоверу, – кивает она пренебрежительно в сторону Индиго, – который вначале хотел побольше денег с меня содрать, а потом с какого-то перепугу начал спасать этих приблудных девок.

Инденберг булькнул что-то нечленораздельное.

– Тебя я тоже так, попугала, – криво усмехается она, глядя на Роберта. – Слегка. Когда ты становишься исчадием ада, то роль пугала не самая страшная.

– А Кирпичников? – спрашивает хрипло Влад. Я второй раз за день слышу эту фамилию, и пока связать концы с концами не могу.

Кирпич был нашим партнёром по бизнесу. Мы долго его с Владом его укатывали, а потом Кирпич погиб. Какая-то грязная история, в которую я тогда не вникал: в моей жизни появилась Элина. Именно тогда я решил завязывать с нечистым бизнесом.

Там, на кладбище, Тамара назвала Элину Кирпичниковой. Но я как-то не связал Кирпича и Элину. Сейчас же понимал: это неспроста. И то, что Влад интересуется почившим в бозе полукриминальным авторитетом, тоже не просто так.

Элина – его родственница?.. Все знали, что у Кирпича детей не было, и после его смерти бывшие жёны и дальние родственники буквально дрались за наследство.

– Та же схема, что и с Нейманами, – махнула обречённо рукой Астафьева. – Так или иначе, он должен был умереть.

– И ты ему в этом помогла, конечно, – голос у Влада низкий, словно чужой.

– Я снова подчинилась чужой воле, – горбится Тамара. – Я часто… делала и говорила не то, что думаю. С тобой ругалась, потому что не могла допустить, чтобы и с тобой то же самое случилось. К счастью, Георгий не так много оставил после себя, чтобы ты представлял хоть какой-то интерес. Именно поэтому я стремилась, чтобы с бизнесом у тебя не задалось. Зато Нейман справился с этой задачей на «отлично».

– И стал козлом отпущения, – эти слова произнёс Влад.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

– Да, – согласно кивает Астафьева и прячет улыбку.

Мерзкая она всё же тётка. Как ни крути, а суть не спрячешь. И раскаяние её – слёзы крокодила, который якобы плачет, когда сжирает жертву.

– Хорошо, – сдерживаю я раздражение, – А причём здесь Ника?

– А ни при чём, – пожимает плечами Тамара и делает глоток чая. – Просто мешает. Этого достаточно, чтобы её убрать.

– Значит, всё же Высоцкий, – задумчиво произносит Индиго. Из нас троих он единственный, кто напряжённо думает, сопоставляет факты и пытается докопаться до сути. Мы с Владом откровенно тупим. Тот – по незнанию всей ситуации, а я… в голове не укладывается. – Разыграл кордебалет, построил из себя святую невинность и оскорблённое достоинство, а у самого рыльце в пушку по самые пятки.

– Пф-ф-ф, – фыркает Астафьева, – безвольный слабак, бесхребетное существо. Про таких говорят: «оно» – говно среднего рода.

Я бы так о Высоцком не сказал, но у Тамары, видимо, какой-то свой извращённый взгляд на людей.

– Может, хватит играть в загадки? – пытаюсь вернуть разговор в нужное русло. – Мне кажется, вы упорно отводите от себя подозрения. Все ваши слова – пустая порода. Вы уже преследовали Нику и хотели от неё избавиться. Нет ни единого доказательства, что вы не лжёте. Если бы не Влад, неизвестно, была бы Ника жива.

Она снова смотрит на меня насмешливо и не мигая.

– Что бы ты понимал, Нейман, в правде или лжи? Всё, что я могу сказать, тоже бездоказательно. Думаешь, я сейчас назову имя, и всё станет понятно? Или вы получите в руки козырь, который поможет вам бороться с человеком, что обложил вас, как лохов, со всех сторон? Нет, ничего не изменится. А все высокие речи про то, что врага нужно знать в лицо, – пыль.

– Зачем вы звонили Ольге? – хочу всё же сбить её с прицела, который ведёт в пустоту и никак не приближает нас к желаемому.

– Поговорить хотела, но разговор не получился, – замыкается она в себе. Словно улитка в раковину ныряет. – Ещё одна жертва обстоятельств. Но её мне тоже не жаль. Вздорная развращённая шлюха. Впрочем, ничего другого из неё получиться и не могло.

– Мам, скажи уже, – устало просит её Влад.

Астафьева гневно сверкает глазами в его сторону.

– Ты всё испортил! – шипит она злобно. – Думал, явился на золотом коне и можешь доблестно махать мечом? Один твой неверный шаг – и всё разрушится. Не стоило приезжать сюда, Влад, не нужно было!

– Я смогу о себе позаботиться. А вот ты – вряд ли, – в голосе Влада столько твёрдости, что можно разбиться, если нестись на бешеной скорости. – Подумай об этом. Пошли отсюда, – кивает он нам, и мы идём на выход.

– Никуда вы не пойдёте! Стойте! – кричит она нам вслед. – Ладно, чёрт с вами, я скажу, – дышит она тяжело. Влад оборачивается первым.

Ну, наконец-то. Надеюсь, это будет всё же имя, а не очередная попытка запудрить нам мозги.