Глава 36

Глава 36

Стефан

Мы возвращались молча, как бойцы, что приняли поражение, но никак не хотели сдаваться.

Я голову сломал, так и эдак прокручивая мысленно всё, что сказала Астафьева. Но помимо этого у меня была ещё одна задача. Молчаливое напряжение рассеиваться не желало, а то, что Ника замкнулась в себе и напридумывала разных страстей, я не сомневался.

Выяснять отношения в машине я счёл ненужным. К тому же, нам до дома Раисы – рукой подать. Несколько долгих минут. Почти прожитая жизнь, которая слишком хрупкая, чтобы тратить её на обиды и страхи.

В доме нас ждала маленькая идиллия: Лейка спала на диванчике в прихожей, обнимая кошку.

– Приняла, – чему-то порадовалась Рая. – Наша девочка.

Я не верил во всю эту ерунду. Даже если бы кошка шипела на Лейсан, вряд ли бы я поверил, что она плохой человек. Наверное, именно такой должна была быть подруга Ники. Но именно сейчас мне не до анализа и размышлений на посторонние темы.

– Пойдём, – тяну её в нашу комнату.

– Я в душ, – прячет она глаза. – После кладбища хочу смыть с себя всё.

Я позволяю ей скрыться в ванной комнате, а затем раздеваюсь догола и открываю дверь. Будь она замкнута, разнёс бы к чёрту.

Ника стоит под струями. Точно так сейчас льёт дождь на улице. Там небо прорвало – ливень стеной и утихать пока не собирается.

Плачет ли моя девочка, думая, что вода скрывает слёзы?

– Иди сюда, – шагаю я под искусственный тёплый ливень и прижимаю Нику к себе.

Она вздрагивает, застывает. Острые лопатки снова пытаются проткнуть мою грудь. Но я не слишком впечатлительный. А к тому же, достаточно жёсткий, чтобы впечатляться этим обстоятельством.

– Повернись ко мне, – командую.

Она послушно делает, что я говорю. Молодец. Умница. Всё у нас будет хорошо. Я других мыслей не допускаю.

– Открой глаза, Ника, посмотри на меня.

И снова никакого сопротивления. Она делает то, что я ей говорю. Эдакое послушное равнодушие, когда в душе у неё – фонтаны и фейерверки. И они вовсе не радостные. Но я точно знаю, что могу это исправить.

– А теперь открой уши, Ника. Услышь, что я скажу.

Она сверкает взглядом. Отлично, моя девочка. Дай своему огню прорваться наружу.

– Я люблю тебя, Ника Зингер. Тебя люблю.

Она замирает, напряжённая, как струна. Я чувствую это руками. Её тело – оголённый нерв, струна, что обязательно издаст звук, но не порвётся. Я не дам. Ни за что.

– Ты уверен, Стефан Нейман?

– Да, – говорю я и впиваюсь в её губы поцелуем. Вжимаюсь голым телом в её. Но я не путаю секс и любовь. Именно поэтому ограничиваюсь лишь поцелуем. – Я люблю тебя. Не сомневайся в этом. Не нужно думать чёрт знает о чём и ворошить прошлое. Элина – очень далёкое прошлое. И то, что она воскресла внезапно, не возродило былые чувства. Они умерли ещё до того, как она якобы погибла. А может, никогда и не рождались. Сейчас я ни в чём не уверен, потому что много лет об этом не думал.

– Лучше подумай, Стефан. Хорошо подумай, – стоит она рядом, гордо расправив плечи. – Потому что я не смогу тебя делить с кем-то. Не захочу, чтобы ты лежал рядом и думал, как тебе могло бы быть хорошо с другой женщиной. Что, оказывается, ты ошибся, а на самом деле, она не идёт у тебя с головы и живёт в сердце. Если ты сейчас делаешь всё, чтобы меня успокоить, только из-за ребёнка, не нужно. Дети часто рождаются, не зная своих отцов.

– Да. Как это было у тебя, – соглашаюсь я. – Мой ребёнок родится в нормальной полноценной семье. И не потому что «так вышло», а потому что я женюсь на тебе. А женюсь я исключительно потому, что люблю. Никак иначе. В противном случае, я б из чувства долга мог жениться и на Ольге. Посмотри на меня, Ника. Посмотри и больше никогда не сомневайся.

Сверху лил свои воды душ. Мы стояли с моей девочкой глаза в глаза. И я позволил себе стать тем, кем я хотел быть: просто мужчиной, что может спокойно и без всяких условий излучать любовь, чувства, которые жили и росли во мне день ото дня.

– Я уже говорил об этом, но ты то ли не услышала, то ли подумала, что я из тех, кто бросает слова на ветер. Ты та, кто знает меня лучше других. Глубже. Ты та, для кого я раскрылся полностью. Со всеми своими достоинствами и недостатками, комплексами и страхами, сомнениями и верой. Пусть больше не будет никаких тайн, недомолвок, сомнений. Я люблю тебя так, что готов умереть. Люблю так, что жажду жить. Видеть, как светится счастьем твоё лицо, как играет в песочнице наш малыш. Сидеть на лавочке и любоваться вами. И больше не напрягаться, ожидая удар в спину.

– Малышка, – улыбается вдруг она. Так счастливо, как я только грезил.

– Что? – смаргиваю, не понимая. От признаний и шквала эмоций я, наверное, отупел.

– У нас будет дочь, – мечтательно жмурит Ника глаза.

– С чего ты взяла? – спрашиваю, осторожно ведя пальцами по её скулам.

– Рая сказала, – выдаёт она простодушно. – Она сказала: бусы твоей матери будет кому передать. И что она надеется, что девочка будет не такой упрямой, как её отец.

– Пусть не надеется. Моя дочь будет Нейман, – прислоняюсь лбом к её лбу. Вот же… верит во всякий бред. – Надеюсь, ты не очень огорчишься, если у нас родится мальчик?

– Вот ещё! – бьёт она меня кулачком в плечо. Больно бьёт, но я этому только радуюсь. – У нас родится дочь!

– Потому что Рая так сказала, – бормочу я и пытаюсь запустить ладони в Никины мокрые волосы.

– Да! – не допускает она сомнений.

Не люблю я вот эту слепую веру словам каких-то «бабок». То, что Рая именно такая – напялила на себя ореол какой-то провидицы, которых в народе бабками именуют, я не сомневаюсь. Ну, пусть. Какая разница во что верит моя маленькая птичка? Пусть будет так.

– Может, ты наконец-то скажешь, что меня любишь? А, Ника? – прокладываю дорожку поцелуев по её мокрой шее. Чувствую, как Ника выгибается в моих руках. Нет-нет, никакого сладкого, пока не услышу самые важные для меня слова.

– А ты ещё сомневаешься? – шепчет она жарко мне на ухо.

– Я бы хотел это услышать.

– Люблю. Люблю тебя, Стефан. Только тебя.

Оказывается, это сумасшедше прекрасно – слышать своё имя в её устах. Впитывать признания. Ощущать себя любимым. Слова, оказывается, имеют охренительную энергетику, способную вызвать эйфорию.

– Ты выйдешь за меня замуж? – требую, уже не стесняясь своего напора. Это жёстко. Это сладко. Это прекрасно, потому что я прижимаю её к себе очень тесно, давая понять, что за этим последует.

Может, это и шантаж, потому что Ника уже дрожит от возбуждения. Я чувствую её острые соски, вижу, как напрягается шея, где бьётся отчаянная жилка, выдающая её волнение и предвкушение. Сердце в её груди колотится часто-часто.

– Да, – шепчет она.

– Громче! – приказываю, сжимая в объятиях.

– Да! – стонет, всхлипывая, Ника.

– Ещё громче! – требую, добираясь до упругих ягодиц.

– Да! Да! Да! – кричит она. – Я выйду за тебя замуж, Стефан Нейман! – проговаривает скороговоркой, чтобы я точно знал, что её «да» – это не согласие на секс, а куда более долговременный союз.

– Раз и навсегда, – прижимаю я её к кафельной стене. – В горе и радости, но лучше – в бесконечном счастье до конца дней, отпущенных нам Богом.

Это слова клятвы. Это мои чувства. Это моё видение нашего общего мира, где будем мы. Я и она, наши дети. Всё у нас будет общее. И, даст Бог, больше никаких тайн и потрясений. Я согласен только на счастливые, радостные эмоции. Всё плохое пусть уходит прочь. Вместе с водой. Уносится куда-то далеко-далеко, а остаётся только новый мир, где есть лишь краски Радости и Любви, Счастья и Бесконечного Доверия.

– Обними меня, – прошу я и чувствую, как дрожит мой голос.

И она обнимает. Руками за плечи, ногами оплетает бёдра, раскрываясь, впуская меня в себя. Я вхожу медленно и осторожно. Вторгаюсь с любовью, дарю наслаждение. Двигаюсь, представляя, как мы наполняемся светом. До вспышки внутри. До крика, что слетает с Никиных губ. До дрожи, что охватывает вначале её тело, а затем и моё.

Вот это правильно. По-настоящему. Так, как никогда прежде.

Я осторожно ставлю её на пол, мою сам, прикасаясь с нежным благоговением. Она моя. Уже жена. Штамп в паспорте – формальность. А то, что случилось с нами здесь и сейчас – настоящее. То, что нельзя разрушить или рассоединить.

– Я люблю тебя, Ника Нейман, – говорю я ей, перекрывая воду и закутывая в полотенце. – Ты моя.

– Я твоя, – улыбается она мне светло и чисто.

Наконец-то у нас есть «мы», – думаю я, унося Нику в комнату. Наконец-то мы вместе. А остальное… решится, обязательно. Теперь я в этом уверен, как никогда.

– Есть разговор, – сказал Инденберг почти ночью.

Ника уже спала, а я вышел выпить кофе. Не спалось. Тревожные мысли не давали уснуть. Как ни крути, опасность никуда не делась. И чёрт бы с ним, если бы дамоклов меч висел надо мной. Но я склонялся к мысли, что, наверное, Инденберг сто раз прав. И всё равно Астафьева, её странное поведение никак не выстраивались в стройную систему. Она либо виновата, либо нет. Но всё это ещё нужно доказать. Или подловить. Как это сделать, не подставив Нику под удар, я не знал.

– У меня тоже есть разговор, – киваю я в сторону стула, но Роберт только головой качает.

– Не здесь. Не хочу, чтобы нас случайно подслушали.

– Боишься своих родных? – сжимаю в руках стакан с водой.

Инденберг картинно закатывает глаза.

– Нет, в них я как раз уверен на двести процентов, хоть так и нельзя говорить, потому что всегда остаётся ничтожная доля процента, что и самые-самые могут ошибиться, налажать, предать, сделать что-то неправильное.

– Кошка? – язвлю слегка.

– Девушки, – очень тихо, почти одними губами шепчет Роберт, а затем, не сдержавшись, хохочет, пытаясь делать это как можно тише.

Я отставляю стакан и киваю ему на выход. Мы крадёмся по дому, как два чёртовых заговорщика.

То, как Инденберг плотно закрывает дверь и проворачивает замок, заставляет меня невольно хмыкнуть.

– Здесь нас никто не застукает и не услышит. Хорошая изоляция. Комната для тайн, – охотно поясняет он.

– Ты рискуешь, – выдаю я холодно. Во мне ещё не всё перебурлило.

– Хочешь дать мне в рожу? – понимающе лыбится Индиго.

– Хочу.

– Ну, можешь попытаться, но, боюсь, сейчас не время мериться силой. И всем остальным тоже. В оправдание хочу сказать одно: я не знал, придёт она или нет. Мы не поддерживали связь, я не видел её много лет. Но, честно говоря, рад, что Полина пришла. Это решило махом два вопроса, которые так или иначе стояли у меня в голове.

– Ты мог хотя бы предупредить. Но предпочёл дешёвый трюк.

– Хотел на твою рожу посмотреть, если она появится. Знаешь ли, Ника как бы не чужой мне человек.

– Посмотрел?

– Да. Ответ удовлетворительный. В том смысле, что я удовлетворён. Ты выдержал испытание с честью. Хочешь верь, хочешь нет, для меня это было важно.

В рожу ему захотелось дать ещё больше.

– А о Нике ты подумал? О том, что она сочинит в голове целую историю?

Индиго смотрит на меня серьёзно. Улыбка с его губ исчезает, и сейчас он просто усталый мужик с уже наметившимися морщинками возле глаз и губ. В его-то возрасте. А поди ж ты…

– Я обо всём подумал, Нейман. Но и должен был увериться в твоей целостности, в глубине чувств. Что не станешь метаться между бабами, не зная, на какую жопу упасть, к чьей груди прислониться. Иногда можно ждать, пока чирей вызреет. Но это очень долгий и болезненный процесс, который затянется надолго. А можно решить проблему кардинально – вскрыть нарыв и дать гною стечь. Удалить стержень и дать ране зажить.

– Хреново, когда тебя сравнивают с прыщом, – недовольно крутнул я шеей.

– Хреново – это когда ты бы вдруг понял, что у тебя есть альтернатива и заметался, как осёл между двумя стогами сена, – жестко осадил меня Инденберг. – К счастью, она в тебе не ошиблась. Вот это для меня главное. Всё остальное – лишь хирургия. Твой прыщ зажил, и это славно, Стефан. Я бы не хотел, чтобы Нике было больно. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Она достойна всего только самого лучшего. Надеюсь, ты и есть то самое прекрасное, что ей необходимо для счастья.

– Я тоже на это надеюсь, – произнёс негромко и почти выпал из реальности, представляя, как она сейчас спит – желанная, лучшая, моя.

– Но я тебя не за этим позвал, – выдёргивает меня из внутреннего созерцания Индиго. – Это был твой разговор. У меня есть другой. Даже не беседа, а вопрос.

Я сосредотачиваюсь на его лице. Жду продолжения.

– Есть реальная возможность прижать Астафьеву. Ты со мной?

Он ещё спрашивает.

– Да, – произношу твёрдо. – Сто раз да. Я бы хотел, чтобы всё это наконец закончилось. Готов на любые риски.

– Тогда поехали. Только ты и я. За девочками присмотрят, как всегда. Сюда нереально добраться без воя сирен, боя и прочих неприятностей. В доме Раи безопаснее, чем где-либо.

– Тогда вперёд. Я только записку Нике оставлю. Не хочу, чтобы волновалась.

– Да, конечно, – легко соглашается Индиго, а я невольно думаю, что вот он: отличный способ от меня избавиться. Прикопать где-нибудь и сказать, что сбежал к Элине. Никто искать не станет.

Я устал жить в вечном напряжении и подозрениях. Эта карусель должна закончиться. И, наверное, нужно всё же рисковать и доверять, иначе вся дальнейшая жизнь превратится в вечный бронированный сейф, куда не заглядывает солнце.

Я буду готов к любым неожиданностям, хотя бы потому, что жду их.

«Скоро буду, – пишу я на страничке, вырванной из блокнота. – Люблю тебя».

Ухожу бесшумно, чтобы не разбудить Нику. Сдерживаю себя, чтобы не прикоснуться. Это очень сильное желание и почти непереносимая потребность. Но всё, что я делаю, только ради неё. Ради себя одного – всё пустое.

Я оставляю позади себя будущее – женщину, которую люблю, и своего ребёнка, что спит внутри её тела, растёт, дышит и однажды появится на свет.

– Погнали, – вдавливает педаль газа в пол Индиго, как только я сажусь с ним рядом в машину.

– Если не секрет, далеко лежит наш путь? – интересуюсь, на миг прикрывая глаза.

Я не трус, но когда машина летит на такой скорости, я чувствую себя самоубийцей.

– В аэропорт, – Индиго даже не скрывает торжества в голосе. – Влад Астафьев приезжает.

Я даже про скорость забыл, так меня подбросило от новости.

– Как тебе удалось?

– Не поверишь, – кидает он на меня быстрый взгляд, – он сам отозвался. Словно знал, сидел в засаде и выжидал. Я не знаю, как объяснить всю эту чертовщину, но Рая после кладбища сказала, что всё идёт, как надо, что мы всё сделали правильно, и обязательно всё разрешится в ближайшее время.

– Ты ей веришь? – не смог сдержать я рвущийся наружу скепсис.

Индиго молчит какое-то время. Я вижу лишь его напряжённо-заострённый профиль.

– Скажем так: есть вещи, которые не понять умом. Их нельзя проанализировать, разложить на составляющие. Они просто существуют, и их нужно принимать, как есть, не пытаясь включать логику. Я собрал по осколкам свою семью. Мы не были единым целым. В своё время мать продала меня, чтобы выжить. Я её не осуждаю, – глотает он слова, наверное, почувствовав, как я напрягся. Для меня это – за гранью понимания. – Ей нужно было выжить. Всей семье. Так что… Это Рая потом меня нашла. Очень длинная история, но не о ней сейчас речь. Я принял, как есть. Странности или способности. Ты можешь называть это как хочешь. Суть от этого не изменится: она порой то ли видит, то ли чувствует куда больше, чем мы все вместе взятые. Поэтому да, я ей верю. Она не лжёт. И мне глубоко плевать, кто что об этом думает. Ты можешь не верить. Это твоё дело. А я буду всё же к ней прислушиваться, потому что ещё ни разу не прогадал.

– Лучше бы она действительно что-то видела, – пробормотал я. – Мы бы сейчас точно знали, виновата Астафьева или нет.

– В ней зло и жертва, – так Рая сказала. И, думаю, в ближайшие несколько часов мы всё же сможем её раскрутить на разговор. Если не помрёт от радости.

– Не должна. Слишком стойкая и неэмоциональная.

– Это только так кажется. У каждого из нас есть кнопка, на которую, если нажать, можно выдавить то, чего и сам о себе не знал. Думаю, Влад – её кнопка. А там будет видно.

– Ты ему рассказал? – спрашиваю, потому что должен знать ответ.

– Нет. Решил, что это не телефонный разговор. К тому же, он отозвался сам, а это уже плюс.

Я не мог представить, что могло сподвигнуть Влада вернуться на родину. Он так и стоял перед глазами: вялый, апатичный, равнодушный. Безразличный ко всему. Тогда казалось, нет средства, которое бы его пробудило к жизни. Но, оказывается, я ошибся.

В шумном аэропорту Влад выглядел таким же: слегка иностранным и настороженно-замкнутым.

Он даже не удивился, увидев меня, только спросил:

– Ника?..

В глазах его билась тревога.

– С ней всё хорошо, – поспешил успокоить.

– Пока хорошо, – зловеще подчеркнул Индиго, и мне в очередной раз захотелось ему расквасить нос. Наверное, когда-нибудь настанет этот день, и я сделаю это с превеликим удовольствием.

Судя по всему, Влад воспылал подобным желанием, потому что кинул на Роберта такой взгляд, что василиски б удавились от зависти.

Не всё, оказывается, перегорело в этом Винченце, мать его, Фабио Костанелле.

В то же самое время

Ему нужен был один-единственный шанс.

Он умел ждать, невзирая на боль, жажду, голод, природные катаклизмы. Всё – ничто, цель – всё.

Когда мир становится в позу и показывает клыки, нужно затаиться. Можно даже не дышать. Если нужно, он умел и это: затаивать дыхание, окукливаться, впадать в анабиоз или спячку.

Питон ждал жертвы. Питон был готов заглотить жертву целиком – со шкуркой и костями. У питона внутри устроено так, что всё переварится. Главное – совершить один-единственный правильный бросок.

Чувства, потребности слабого тела следует запихнуть подальше. Ему нужен был один-единственный шанс, и он не хотел его просрать.

Звонок на телефон, который он сжимал в ладони, пришёл поздно вечером, почти ночью. Он сбросил его одним движением пальцев и тут же настучал смс:

«Не могу говорить».

В висках заломило от бешеного пульса, что рвал мозг на части, рождал всполохи, застилал красной пеленой глаза.

Кажется, у него получилось. Он даже мысли не допускал, что его план даст осечку или в очередной раз наткнётся на «пустышку».

Мышцы от напряжения скрутило так, что боль стала почти непереносимой, но чуть расслабиться он себе позволил, когда пиликнул сигнал ответного смс.

Усмешка коснулась его растрескавшихся губ, когда он читал сообщение. Пустые слова. Опоздавшие угрозы, а за всем этим – отчаяние, когда крыса загнана в капкан.

Он ещё не видит её, но чувствует: чуть-чуть подтолкнуть, и крыса сделает ошибку. Непростительную и страшную, уродливую, как и она сама.

«Я могу всё исправить», – набирает он текст, чтобы потянуть время. Рёв внутри уже напоминает турбинный, но именно сейчас он почти уверен: ему удастся, он сможет найти логово и наконец-то увидеть врага в лицо.

Однако ему этого мало. Нужны веские доказательства, которых пока нет, а поэтому расслабляться рано. Он успокоится только тогда, когда в руках его будет не тонкая ниточка, а прочный канат.

А пока… нужно идти за тонким, едва видным ориентиром и стараться не порвать, не натянуть, не спугнуть, не заставить насторожиться жертву, которая так и просилась упасть в его смертельные объятья…

Нужно торопиться. Надо не спешить. Сделать всё правильно, чтобы использовать шанс, что выпал ему не внезапно, а достался слишком дорогой ценой…