Глава 35

Глава 35

Ника

– Пока горит свеча, никто не выйдет отсюда, – раскачиваясь, говорит Раиса. Голос у неё низкий и хриплый. Страшновато отчего-то. – Сядь, Стефан. Роберт ничего не рассказывал. Я просто вижу.

Мой Нейман упрямый. Делает шаг, ещё один, а затем останавливается, словно натыкаясь на невидимую стену. Я ничего не чувствую, хоть и стою с ним рядом, рука в руке. Готова и идти за ним, и остаться.

– Раз видишь, – поворачивается он, то расскажи нам, что происходит. Ты же видишь? Знаешь? Можешь предугадать, предсказать, спрогнозировать? Что?

– Сядь, Стефан, – чуть мягче – и снова ведёт рукой над пламенем. У кошки шерсть встаёт дыбом, она выгибается, хвост торчит загогулиной.

«Хорошая бы подруга была для Чертяки», – почему-то некстати думаю я. Лезет же в голову всякая ненужная чушь, когда идёт серьёзный разговор.

– Если бы всё было так просто, то в мире не осталось бы тайн. Есть вещи, которые проступают явно. Есть события, что прослеживаются до мелочей. Но стоит только измениться хоть одной составляющей, всё меняется. Эффект бабочки.

– А все вы шарлатаны так или иначе, – сжимает он упрямо челюсти.

– Можешь считать и так, – склоняет она голову. Лёгкая улыбка блуждает на губах. Рая не спорит. Наверное, она привыкла к отрицанию её дара и никого не хочет переубеждать. – Я не знаю, что будет завтра. Расскажет ли она что-либо или не станет разговаривать. Знаю одно: ничего плохого не случится ни с одним из нас.

– Если кто-нибудь не раздавит каблуком бабочку случайно, – гнёт свою линию мой упрямец. – Я могу рисковать собой сколько угодно. Никой – нет.

Я благоразумно молчу. Сейчас бесполезно спорить, пока он упёрся, как баран, и бьётся рогами в ворота.

– У всех есть ночь, чтобы подумать, – говорит Рая.

– Почему мы не можем сделать то же самое, но без неё? – никак не хочет остановиться Стефан.

– Можем. Но вероятность успеха снижается вдвое.

Она гасит свечу пальцами и даже не морщится. Они у неё огнеупорные, что ли?..

– Нам обязательно туда идти? – спрашивает вдруг Лейка. Она не любит кладбища. У неё ещё свежи воспоминания.

– Тебе не обязательно. Как и младшему Нейману, – поворачивается к ней то ли Род, то ли Рай. – Пойдём, я покажу тебе дом. Здесь интересно.

Он протягивает ей руку. Лейка вспыхивает, становится кумачовой. На глазах у неё выступают слёзы. Она медлит, но ладонь всё же вкладывает. Они поднимаются первыми и уходят.

– Ну уж нет. Я поприсутствую, если можно, – пыхтит Илья. – Упустить такой драйв – это непростительно.

– Пользы никакой, но и вреда ноль, – улыбается ему Раиса. – Пойдёмте, я покажу вам ваши комнаты. Здесь хорошо, воздух чистый. А то, что кладбище виднеется, – всего лишь совпадение. Я не ведьма, – смотрит на Неймана.

Дана о чём-то тихо спорит с Индиго. Слов не слышно, но жестикулирует она слишком эмоционально.

Стефан сжимает мою ладонь. В глазах мечутся серые всполохи. Он сдерживается, чтобы не наговорить лишнего. Ему не хватает самообладания. Мне тоже достаётся порция холодного огня, но мы поговорим с ним за закрытыми дверьми, без свидетелей.

– Я ничего такого не сказал, – произносит он почти спокойно.

– Подумал, – берёт она на руки кошку и прижимает к груди, – но мысли я тоже не читаю. Ловлю эмоции. Свеча на столе – часть нашего семейного ритуала. А кошку мне принёс однажды Фёдор. Нашёл её на какой-то помойке грязным завшивленным котёнком.

Она приводит нас в светлую комнату. Большие окна. Лёгкий белый тюль шевелится от ветра.

– Располагайтесь. Я позову вас к ужину. Или, если проголодаетесь раньше, милости прошу на кухню.

У порога комнаты Раиса оборачивается.

– Хорошо, что будет кому носить бусы его матери, – улыбается она, а я невольно хватаюсь рукой за шею. – И, будем надеяться, упрямства в ней будет поменьше.

Она уходит. За нею закрывается дверь. Кажется, она только что сказала, что у нас будет дочь. Наша со Стефаном девочка. Маленькая горошинка, которую я уже очень сильно люблю.

– Ты знала, – тут же накрывает меня голос Неймана. – Ты знала о ребёнке, потому что не удивилась, не расплакалась.

Я поворачиваюсь к нему, глажу каменные плечи, тянусь к губам, чтобы поцеловать, но он отворачивается от меня, упрямец. Поцелуй приходится в подбородок. Но мне хорошо.

– Испугалась. Потому что никто не знал, – я копаюсь в сумочке и достаю тест. – Вот. Врач ошиблась, понимаешь?

– Она тебя обманула, – смотрит Стефан долгим взглядом на две полоски. – А я не хочу рисковать.

Я обнимаю его, слушаю, как бьётся сердце у меня под ухом.

– Я хочу, чтобы это всё закончилось, Стефан. Давай просто сделаем это, раз у нас есть шанс. Прозвучит, наверное, дико, но я хочу её увидеть. И если моё присутствие поможет вывести её на чистую воду, я готова быть вместе со всеми. Мы не можем всю жизнь бегать, прятаться, бояться. Не хочу, чтобы наш ребёнок не знал простых радостей, когда можно без опаски копаться в песочнице и смеяться, играя с другими детьми. Пожалуйста, Стефан.

– Не уговаривай меня, – он всё так же суров, но я чувствую, как расслабляются его мышцы.

– Я буду уговаривать, буду. У нас целая ночь впереди.

– Звучит многообещающе. Но я не думаю, что соглашусь.

Но он согласился. Гораздо позже, ломая себя, нехотя рассказывая о событиях в клинике. Естественно, многое умалчивая – я это чувствовала. Но вот эти шаги навстречу – очень важные. Вот эти его уступки, когда не он главный, а я слушаюсь, а когда мы почти наравне, – бесценные. У Стефана получалось, хоть и с большим скрипом.

К ужину мы не вышли. Спустились вниз гораздо позже, глубокой ночью. Дом спал, лишь Рысь лежала на подоконнике и наблюдала за нами прищуренными глазами. Смотрела, как мы ели, но с наших рук еду брать не стала.

– Почти как пёс, – сказал Стефан, – ест, наверное, только из рук хозяйки.

А я с тоской вспомнила Санту. Как он там без нас?.. И это тоже повод поскорее всё закончить, выбраться из паутины, что спутала нас по рукам и ногам.

– Выходи за меня замуж, – сказал Стефан, когда мы лежали в большой кровати, тесно прижавшись друг к другу.

– Как только всё закончится, я подумаю, – поцеловала его в висок и увидела, как он стиснул челюсти, но промолчал.

А я, наверное, хотела услышать от него другое. Самое важное. Но Стефан так и не признался, что любит меня. Может, именно поэтому я не сказала ему «да».

Утро пришло хмурое, с тёмными тучами, что обещали дождь.

– С днём рождения, дядюшка, – поприветствовал Стефана Илья.

– О, как, – внимательно вгляделся в Неймана Индиго. – Хороший день для сюрпризов. Поздравляю.

– А у меня и подарка нет, – огорчилась я. Кажется, я знала, что у него день рождение в мае, но дату не запомнила.

– Самое лучшее уже случилось. А всё остальное обязательно случится, но чуть позже, – погладил он меня по щеке, а затем провёл пальцами по шее. – И самый лучший подарок случился бы, если б ты осталась здесь.

– Нет, Стефан. Вместе. И давай не будем возвращаться к этому разговору.

После завтрака мы расселись по машинам и медленной процессией отправились в сторону кладбища.

– Нам нужно появиться там пораньше. Рай с Рэем отгонят и спрячут машины. А дальше… будем ждать, – проговаривал вслух наши действия Роберт.

Он двигался по кладбищу уверенно, словно не раз бывал здесь и знал маршрут наизусть, но я уже ничему не удивлялась: Индиго всегда полон сюрпризов, и если кто-то вдруг подумает, что знает его, то тут же ошибётся.

Данка тоже увязалась за нами. Лейка осталась в доме одна. Ей вручили пульт от телевизора и уверили, что дом под такой охраной, что даже комары спрашивают разрешения залететь в какую-нибудь щель.

Порывы ветра трепали волосы и одежду. Тучи мчались по небу с такой скоростью, что мне казалось, будто кто-то поставил киноленту на ускоренную перемотку.

Не знаю, что я чувствовала. Наверное, волнение и напряжение – кожу словно электрическими разрядами пронизывало, но Стефан шёл рядом, от него веяло уверенностью и силой, и это успокаивало, я чувствовала себя защищённой.

– Вот, – остановился Роберт возле двух могил за общей оградкой.

Странно было видеть Влада на кладбищенском портрете, но смотрела я не на него, а на изображение того, кто приходился мне отцом.

Наверное, поэтому, засмотревшись, я пропустила момент, когда нас стало на одного человека больше.

Откуда она вынырнула, не знаю. Тонкая фигурка. Ангельские глаза. Волосы – нимбом над головой. Нас было много, но она смотрела только на Стефана. А он… не отрывал глаз от неё.

Я видела его всяким. Но никогда – таким. Боль. Неверие. Отчаяние. Надежда. Свет. Всё это сменялось на его лице кадрами, делало живыми черты, что чаще всего выглядели, словно высеченные из камня.

Она ещё не подошла, а я уже знала, кто она.

– Здравствуй, Стефан, – и голос у этой феечки ей под стать – мелодичный, красивый, женственный. – Как долго я тебя не видела.

Она протянула руку и прикоснулась ладонью к его лицу. Погладила, лаская. И Стефан закрыл глаза, будто впитывая её нежную искренность.

– Элина, – выдохнул он, а мой мир будто на осколки разлетелся. Стал ещё темнее под небом, что затаилось в ожидании дождя.

Стефан

Я думал, что был готов ко всему, но мозг на какие-то секунды отключился.

Лёгкая женская рука, прикоснувшаяся ко мне, показалась тяжелее пудовой гири, что с бешеной скоростью врезалась в тело и обожгла. На миг почудилось, будто это какой-то дурацкий сон.

– Элина, – произнёс её имя вслух, чтобы принять реальность.

– Полина Волкова, – убрала она руку от моего лица и сделала шаг назад. – Теперь меня зовут так.

Я крепче сжал Никину ладонь в своей. Так правильно и немного помогает понять, что Элина действительно жива.

– Ещё одно звено в цепочке. Воскресший мертвец из копилки Тамары Астафьевой. Ну и… с днём рождения, Стефан, – слышу я голос Инденберга, и больше всего на свете мне хочется ему врезать.

Пиздюк. Он намеренно ничего не сказал заранее. Хотел посмотреть, как я отреагирую. Я ещё крепче и надёжнее сжал Никину руку. Но она и так никуда не рвалась, стояла притихшая и словно тоже придавленная тем самым грузом, что летел в меня.

Но у неё свой груз, я знаю. И приблизительно понимаю, о чём она сейчас думает.

– Лина была моим первым настоящим делом, – цокнул языком этот придурок Роберт, – мы тогда потрудились на славу, чтобы она могла исчезнуть.

– Спасибо, Стефан, – слышу я её голос, – твои деньги помогли мне скрыться.

Я бы ей сейчас дал больше, только чтобы она растворилась в воздухе.

– Ты бы мог обойтись и без дешёвых спецэффектов, – кидаю я взгляд на Индиго. Желание накостылять ему хорошенько никуда не девается. Но драться на кладбище – плохая идея. К тому же, мы здесь не одни. Поэтому все свои кровожадные планы я откладываю на потом. Вначале дело.

– Проверка на прочность, – кривит он в мерзкой усмешке губы. – Я должен точно понимать, что не ошибся.

Я даже знаю, на что он намекает, но это тоже потом, позже, когда-нибудь.

– Ника, – пытаюсь я обнять и заслонить от всего мира свою маленькую птичку, но она отстраняется, не даёт этого сделать.

– Я в порядке, Стефан, правда. Всё хорошо.

Так хорошо, что она не хочет моих прикосновений. Даже ладонь осторожно из руки моей забрала.

Она следит за Элиной. Та, ни на кого не обращая внимания, заходит за оградку и подходит к могиле Влада. Осторожно ведёт пальцами по портрету. Почти точно так же, как несколько минут назад прикасалась ко мне. В её жестах нет ничего неправильного. Она так чувствует. И то, какие чувства вкладывает в простые движения, даёт понять: она не забыла, помнит. А ещё до сих пор не знает, что Влад жив.

Я бы убил эту тупую скотину Инденберга. Ладно я, мужчина. Но с ней зачем он так? Почему до сих пор не сказал, раз уж продолжает общаться?

Теперь я понимаю, что это он её сюда пригласил, но на какой-то короткий миг мне показалось, что это Элина, а не Астафьева, источник всех наших бед.

Однако это глупость, чушь. Уж ей точно не нужно женить меня на Высоцкой.

– Рассредоточиваемся и прячемся, – командует Инденберг, и Раиса уводит нас чуть дальше, под сень раскидистого дерева, а я некстати думаю: как хорошо, что мы припёрлись сюда почти летом. Зимой бы спрятаться было практически невозможно.

Элину на себя берёт один из братьев Роберта. Дану и Илью уводит сам Индиго.

Я прижимаю к себе Нику. Плевать. Мне нужно её касаться, чтобы быть уверенным: она рядом. Чувствую её напряжённые лопатки грудью и легонько прикасаюсь губами к волосам.

– Ника, – произношу тихо.

– Позже поговорите, – просит шёпотом Рая, – не время сейчас.

Ветер тревожно гудит в кроне дерева, листья трепещут, шелестя. Пусть так. Главное – уметь ждать. Маленькая моя взъерошенная птичка. Храбрая и отчаянная. На кладбище не побоялась пойти, на Астафьеву посмотреть – на женщину, которая её хотела убить. Да что там: убила же, просто Ники с бабушкой на месте не оказалось.

Астафьеву Ника не боится, а Элину – призрака из прошлого – да. Неужели не чувствует, не понимает, не осознаёт, что для меня нет больше никого? Никто не важен – только она?

А потом приходит ещё одна истина: я вёл бы себя хуже, если бы из прошлого вынырнул тот, кто был ей дорог. Безобразно бы вёл, отвратительно. Ника моя молодец, держится.

– Пора, – говорит Рая. У неё наушник в ухе. Видимо, кто-то дал сигнал.

Мы выходим из укрытия и направляемся к могилам Астафьевых.

Там уже она – ещё один обломок прошлого. Я не видел её много лет. Она даже на фото за все эти годы мне не попадалась. Не удивительно, при её уединённом образе жизни.

Я вижу, как Тамара ставит цветы на могилу мужа, слышу, как что-то говорит негромко. Ветер заглушает её слова, долетает лишь неясное бормотание. Тучи у нас над головами стали плотнее, гуще, суровее. Ещё немного – и хлынет дождь.

Мы окружаем место упокоения. Мы здесь гости и тоже призраки. Ещё не судьи, а всего лишь клочки бумаг, где вписаны наши имена и судьбы, что тесно переплелись с женщиной в чёрном, которая поглощена разговором с ушедшими и пока не видит нас, не чувствует, что мы пришли по её душу.

Ника

Она поправляет цветы на могиле мужа, что-то бормочет, ведя свой тихий монолог. Я почему-то думаю: как это страшно – разговаривать с теми, кто тебя уже не слышит, а если и слышит, то уже никогда не ответит.

Я тоже была в этой шкуре – разговаривала с бабушкой и Владом, считая, что его больше нет.

Я её совершенно другой представляла, но ничего демонического в облике Астафьевой нет. Красивая. Моложавая. И не скажешь, что ей за пятьдесят. Единственное, что портило её – излишняя худоба. Кожа да кости – про неё. Выглядела она почти жертвой булимии, но, возможно, так оно и было.

Мозг – субстанция странная: замечает всякие мелочи. Например, я цепляюсь взглядом, что букет на могиле один. Да и разговаривает она явно с мужем, не уделяя сыну никакого внимания, но, возможно, до Влада просто не дошёл черёд.

Астафьева оборачивается, когда Индиго демонстративно кашляет. Стойкая женщина – даже не испугалась. Провела равнодушным взглядом по нам. Чуть дольше задержалась на лице Элины, словно впечатывая его в себя.

– Пришли по мою душу? – невесело усмехается она.

Мне почему-то её жаль. Странное, непонятное чувство. Может, потому что я не вижу в ней глобальное зло, исчадие ада, какой она рисовалась совсем недавно.

Обычная женщина. Глубоко несчастная и будто бесконечно усталая. Равнодушие. Если сейчас навести на неё пистолет, она не дрогнет – примет смерть как избавление. И это она строила козни, пыталась меня убить?..

– Пришли задать несколько вопросов, – подаёт голос Индиго.

– Здесь не место вести разговоры, – говорит она, отворачиваясь. – Идите прочь, кыш, – гонит она нас, как голубей, что прилетели нагадить на дорогих её сердцу могилах.

Астафьева любовно протирает мягкой тряпочкой гранит.

– Видишь, Георгий, – обращается она к покойному мужу, – даже здесь нет покоя.

Разговаривать с её спиной как-то неудобно. А на диалог Астафьева явно не настроена. Но когда выбора нет, не остаётся ничего другого.

– Зачем? – спрашивает Стефан. – Откуда в вас столько ненависти? Может, всё же пора завершить круг и успокоиться?

– Что ты знаешь, мальчик? – оборачивается она и смотрит на Неймана с усмешкой. – Что ты понимаешь, чтобы меня судить? Кто ты вообще такой, предатель и убийца?

Это уже прыжок, и кто не успеет, рискует быть исполосованным когтями хищницы, а кто зазевается, отведает острых клыков.

– А кто тогда я? – задаю вопрос, чтобы переключить её внимание на себя. – Я никого не предавала и не убивала.

Она смотрит на меня пристально. Взгляд её чуть смягчается.

– У тебя его глаза, знаешь? Глаза моего мужа. Кто бы сказал много лет назад, что я буду этому рада, порвала бы на мелкие клочки, как туалетную бумагу. Но что такое любовь, я поняла, когда Георгия не стало. Так бывает. Когда человек с тобой рядом, ты вроде бы его не замечаешь, привыкаешь к его присутствию, он становится тебе не интересен – слишком уж ты хорошо его знаешь. Но это только так кажется. Всё познаётся в сравнении. А время показало, что никто и ничто не может сравниться с Георгием, моим единственным мужем.

Она снова поворачивается к памятнику на могиле и долго вглядывается в высеченное на граните изображение.

Неожиданно. Непонятно. И я чувствую, что уже запуталась.

– Вы не имели права брать на себя функцию Бога. Это неправильно, – тихо произносит Элина.

– Пойди вон, Кирпичникова, – машет рукой, отгоняя, как надоедливую муху, девушку. – Ты даже папеньку своего переплюнула. Ты и он думали обхитрить судьбу. В результате судьба поимела вас в весьма непотребной позе.

– Давайте поговорим конструктивно, – пытается выкрутить разговор в нужное русло Индиго. – Зачем вы пытаетесь убить Нику? К чему эти танцы вокруг Ольги Высоцкой и попыток выдать её замуж за Неймана? Чего вы добиваетесь? Зачем вам это нужно?

Астафьева складывает руки на груди, слабо усмехается. Не улыбка, не оскал, а намёк на что-то среднее.

– Знаешь, в чём твоя беда, мальчик? – окидывает она насмешливым взглядом Роберта. – Тебе постоянно кажется, что ты знаешь и можешь больше. А ещё – владеешь информацией. Но это фикция. Информация имеет и жрёт тебя, не отпускает. Демон постоянно требует жертв и крови, а ты ведёшься. У тебя мания всё делать правильно и объять необъятное. На том и погоришь. Распадёшься на атомы, если однажды не остановишься. Крылья бога носить дано не всем. Ношу нести порой непосильно. Вон она знает, о чём я говорю, – кивает в сторону Раисы. Та стоит бледная, только глаза светятся, как из глубоких колодцев. – Всё, что тебе кажется, всего лишь кажется. Правде негоже показывать лицо. Или не время. А за свои грехи я заплатила сполна.

Она снова отворачивается, ведёт худой рукой по граниту, словно сожалея, что не смогла побыть в одиночестве.

– Я не буду ни у кого просить прощения, – заявляет она. – И объяснять ничего не обязана. Проваливайте.

Каждый из нас понимает, что невозможно вот так взять и уйти. Кажется, Индиго думает, что её можно додавить, развести на эмоции, но Раиса качает головой. Роберт сердито смотрит на неё и сжимает губы.

– Нам нужно уйти, – качает головой. – Ещё не время. Время ещё будет. Она заговорит, но не сейчас.

Тихий голос проникает под кожу и вызывает дрожь. Я чувствую, как Стефан сжимает мои плечи и делает шаг назад. Он первый отступает.

Мы бредём в сторону. Останавливаемся.

– Совершенно чумовая тётка, – чему-то радуется Илья.

– Чокнутая, – выдыхает облегчённо Данка и виснет на Индиго.

Эти двое, наверное, единственные, кто не огорчён, что разговор закончился ничем.

– Отрицательный результат – тоже результат, – говорит то ли Род, то ли Рай. Братья Инденберги в шоу не участвовали – находились на каких-то стратегических точках, оберегая нас от всяких неожиданностей.

Слабое утешение, но меня не покидает чувство, что мы снова ошиблись или сделали что-то не то.

– Теперь паровоз либо ускорится, либо встанет намертво на запасном пути, – мрачно цедит Роберт. – Ну, ничего, придумаем что-нибудь ещё. Рано ещё меня на атомы пускать.

– Не обращай внимания. Психическая атака, – пытается успокоить его Рая.

– Жаль, что не получилось, – вздыхает Элина. – Но мы попытались – это главное. Она будто готовилась, ждала. Но от этой женщины можно ждать чего угодно, – зябко потирает она плечи, а затем поднимает глаза на Неймана: – Рада была видеть тебя, Стефан. И прости ещё раз, если сможешь. А если захочешь поговорить, – вот, – копается она в сумочке и достаёт визитку. Вкладывает её Стефану в ладонь. Он берёт, сжимает в руке. А чего я хотела?..

То, как она на него смотрит, загоняет в сердце кол – очень острый и длинный кол. Дышать тяжело от боли, но я терплю.

Теперь у него есть выбор. Она или я. Девушка, которую он любил, жива. А любил он её сильно. И даже если я вцеплюсь ей в волосы, буду драться и кричать, ничего не изменится. Только опозорюсь. Лучше потерпеть. Позже у меня будет время, чтобы подумать и поплакать.

И да, было б глупо, если бы Стефан выкинул её визитку или не захотел брать. Это я тоже умом понимаю. Не важно, что хочет моё сердце. Это… что-то такое детское. Взрослые люди так не поступают.

– По машинам! – командует вынырнувший откуда-то Рэй. – Сейчас ливень хлынет. Потом будем анализировать и думать!

Да, пора покинуть эту обитель скорби.

Астафьева не спешит. Сидит, сгорбившись, у памятника. Я вижу её фигуру в отдалении. Снова шевельнулось что-то в груди. Царапнулось и притихло.

– Ничего, – бормочет Индиго, – мы ей устроим красивую жизнь. Теперь это дело чести.

А я, видя, как бывшая любовь Неймана машет ему на прощание рукой, невольно думаю: Астафьева – это такая ерунда по сравнению с ожившей Элиной… Это трагедия, которую мне только предстоит пережить.