Глава 18

С его возвращением жизнь понеслась галопом. Слуги сновали, охрана бдела, дом ожил, будто в его лёгкие наконец-то кислород попал, и огромное здание наконец-то обрело дыхание.

Нейман по-прежнему пропадал днём, но неизменно приезжал под вечер.

— Я хочу, чтобы мы ужинали вместе: ты, я и Тильда, — заявил он мне на следующий день после возвращения. — Будь добра, к ужину надевай платья.

— Зачем? — выставила я иголки, как ёж. Нейман лишь заморозил взглядом:

— Я взял тебя на работу. Красивая одежда к ужину — часть твоей работы.

— А если я нарушу твои правила — оштрафуешь? — не сдержалась от колкости.

— Не исключено, — выдал этот робот-трансформер и снова оставил меня одну.

И меня перемкнуло. Переклинило. Закоротило, как плохо заизолированный провод. Меня бесило, что я должна соответствовать какому-то его вкусу. Надевать платья, выходить к ужину, как на светский приём. Что он себе возомнил? Пигмалион ваяет Галатею? Хочет вылепить что-то из меня? Чёртов эстет!

В тот вечер я его ослушалась. Хотя открыла и закрыла шкаф. Посмотрела на одежду и, подавив дрожь, задвинула дверь. Лучше не рассматривать. Там… многое мне нравилось.

На мой демонстративный вызов Нейман и бровью не повёл. Он зашёл за нами ровно в семь.

— Больше вы не ужинаете в комнате, — заявил с порога.

Два дюжих охранника ловко пересадили Матильду в инвалидное кресло, и хорошенькая девушка покатила его прочь. Я, поколебавшись, отправилась вслед за спиной ненавистного Неймана. Шла и ненавидела за его тупую непробиваемость.

Я пропустила обед — есть хотелось ужасно, поэтому из гордости отказаться от ужина не получалось. Это было бы глупо и совсем по-детски. Да и, наверное, он бы не позволил.

Снова большая столовая. Белая скатерть, приборы. Мы с Нейманом напротив, как два дуэлянта. Тильда — по правую руку от него. Не хватает свечей за этим огромным для нас троих столом, чтобы полностью погрузиться в дремучее средневековье.

Мы едим в тишине. Некому вести светские беседы. Я настолько напряжена, что забываю о своём намерении — выбесить Неймана.

Пока я мучилась дилеммой — надевать или нет к ужину платье, у меня родился спонтанный план, как заставить его отказаться от этого «ритуала». Собиралась показать себя свиньёй. Глупо, да. Но в тот момент показалось, что это его оттолкнёт от совместного времяпровождения.

Он снова выбил почву у меня под ногами — перенёс ужин в столовую. В результате мы едим молча. В тишине.

— Ешь, Ника, — когда я научусь не вздрагивать от его приказов? Голос Неймана проникает в кровь и несётся по венам, артериям, как зараза, чума, что заражает полностью и неотвратимо.

Он снова поймал меня. Умирала от голода, а сейчас сижу над тарелкой, задумалась.

— У тебя комплекс, Нейман? Так велико желание откормить тощую девочку с улицы? — не могу промолчать, спустить ему с рук его порабощения. Это попытка выпутаться, вытолкать из себя инфекцию.

— Для девочки с улицы ты на удивление ловко управляешься столовыми приборами, — кивает он, указывая на мои руки.

Чёрт. Вот тебе и свинья. Сама себе подложила. Нельзя, нельзя думать! Нельзя расслабляться ни на секунду — он тут же сожрёт, поглотит, как слабое звено, сделает захват, и опомниться не успеешь.

— До пятнадцати лет я жила с бабушкой, — почему меня так и тянет перед ним оправдываться? Но желание защититься — сильнее.

— Я знаю, Ника Зингер, — произносит он так мягко, что я теряюсь. Это он? Нейман так сказал? Или мне нужно срочно прочистить уши?

Об одном он не догадывается, наверное: я не совсем Зингер. А может, он именно поэтому подчеркнул сейчас мою фамилию? Потому что докопался?..

Чувствую, как немеют пальцы, что с силой сжимают вилку. Будь она не такая прочная, уже бы согнулась пополам.

— Конечно, Стефан Евгеньевич, вы знаете всё, — произношу глухо и начинаю есть, не ощущая вкуса еды.

Неожиданно закашливается Тильда. Краснеет, хватаясь за горло, и я вскакиваю, чтобы ей помочь.

— Руки вверх! Дышите! — командую, заглядывая старухе в лицо. Перевожу дух: она дышит и уже мало похожа на пожёванную свёклу. И лишь потом замечаю, как застыл памятником имени себя Нейман.

Нет, не побледнел — ничего такого. И лицо у него привычно каменное. Вот только глаза — тёмные ущелья, где клубятся чёрные вихри — так расширились его зрачки, почти полностью скрывая радужку.

— Всё хорошо, — произношу тихо. — Уже всё хорошо.

А потом понимаю: я его успокаиваю. Большой бездушный утёс уговариваю расслабиться, прийти в себя.

— Ты молодец, Ника Зингер, — наконец-то переводит он на меня привычный свой взгляд. — Мо-ло-дец, — произносит по слогам и поднимается из-за стола. Уходит. Плечи прямые, а походка деревянная.

Он похвалил меня? Железный Нейман и на такое способен?..

В тот миг я осознала: я ничего о нём не знаю. Совсем. Это всё равно, что рассматривать человека сквозь оптический прицел: пока не видишь — просто объект, а при увеличении — дышит, страдает, чем-то болеет, чего-то боится. Всплывают сотни нюансов, которые не разглядеть на фотографиях или видео. Не понять, пока не столкнёшься лицом к лицу, глаза в глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я не стала ненавидеть его меньше, наверное, но понимание, что у него есть свои тайны и слабости, дало в руки оружие куда мощнее, чем винтовка с оптическим прицелом.

Поздним вечером Чертяка пришёл ко мне. Заорал дурным голосом, чтобы впустила. Я открыла дверь, он прошмыгнул, словно боялся, что я выпихну его назад.

— Не бойся, — сказала, глядя в жёлтые фары. — Я тебя люблю.

И кот, будто понял, вздохнул отрывисто и примостился у меня в ногах.

Ещё позже, готовясь ко сну, я долго, до треска, расчёсывала волосы и смотрела на себя в зеркало.

— Ты хочешь, чтобы я была красивой, Нейман? Я буду. Только потом не жалуйся, ладно? — сказала я своему отражению. — И запомни: ты сам этого захотел, а я тут ни при чём. Игра начинается. Готовься сдать крепость.

В ту ночь мне снились крылья бабочки — прозрачно-серебристые, с оттенками мерцающего графита.

— Вы нежная бабочка? Изволите порхать, барышня Ника? — рассыпался эхом где-то в вышине голос седого доктора в очках.

— Оказывается, из червяков получаются бабочки, — отвечала я ему. — Хочу примерить крылья, — трогала кончиками пальцев переливающуюся красоту.

— Из тебя получится хорошая бабочка, Ника Зингер, — прозвучал за спиной голос Неймана. Близко-близко. Так, что я почувствовала его дыхание. На распущенных волосах. На шее.

Кожа вспыхивает огнём, что вызывает томление в теле. Я ненавижу Неймана за это тоже. Может, поэтому не хватает сил обернуться и посмотреть в его глаза.

Впрочем, в этом нет нужды: у крыльев бабочки — цвет его глаз: изменчиво-тревожный, но притягательно-прекрасный. Я никогда не думала, что серый — это красиво. Теперь знаю. И поэтому ненавижу ещё больше.