Глава 19

На следующий день мы с Тильдой вышли из привычных стен неймановской крепости.

— Стефан Евгеньевич сказал, что вам нужно гулять, — заявила после завтрака женщина-сиделка.

Я не ошиблась: у Тильды она имелась. Это она помогала ей одеваться, причёсывала её и делала ещё кучу разных мелочей: расстилала постель, читала на ночь книгу, готова была примчаться по первому зову.

Насколько я знала, она единственная из прислуги жила в доме. Тоже на первом этаже, но в том крыле, где находились подсобные помещения и кухня.

Сам Нейман обитал выше. Я туда заходила из любопытства, когда бродила по дому в его отсутствие. Там всё в его стиле: холодное, в серо-голубых тонах. Большой кабинет, спальня, навороченный спортзал, большая библиотека, огромный зал с камином и, судя по всему, гостевые комнаты. Всё обойти я не сумела и заглянуть везде не посмела, но и того, что я увидела, оказалось достаточно: слишком стерильно и безлико, по-спартански лаконично. Нейман отсутствовал, а печать его незримо лежала на каждом предмете. В этом плане первый этаж был привлекательнее, живее, теплее, я бы сказала.

Та самая комната, например, где они дважды беседовали с Даном, оказалась малой библиотекой. Настоящей, с потрёпанными книгами с потёртым диванчиком, который беззастенчиво драл кот — виднелись следы его вдохновенного «творчества», с тяжёлым дубовым столом — то ли старинным, то ли под старину.

В противовес своей большой «сестре», что раскинулась на втором этаже, эта библиотека была живой, искренней, что ли. Та — как памятник Нейману: холодная, огромная, подавляющая роскошью. Не уверена, что кто-то ею пользовался: книги стояли на стеллажах, будто никто и никогда к ним не прикасался. Оттуда хотелось убежать.

В малой библиотеке хотелось жить, остаться навсегда, зарыться в книги, рассматривать пометки на полях. Кто их делал? Чья рука вычерчивала острым карандашом слова?..

Почему-то я решила — это не Нейман. Не его стиль — портить имущество собственными мыслями. Мне казалось, что он держит их глубоко в себе, как бриллиантовые яйца.

— Оденьтесь, Ника. На улице сегодня холодно, ветер, — сказала Ира Петровна — Матильдина сиделка. Она так себя и называла — Ира Петровна, не Ирина. Немного странно, но мне нравилось.

Ещё одна удивительно красивая женщина. Ей, наверное, под пятьдесят, но красота её — зрелая и броская — притягивала. Плавная, немного полноватая, Ира Петровна успокаивала только своими неспешными движениями. Почему-то чудилось: от неё пахнет изюмом, выпечкой, чем-то таким благостным. Матильдина сиделка мне нравилась.

Куртка с капюшоном и полуботинки стали первыми новыми вещами, которые я надела на прогулку. Мои кроссовки имели плачевный вид и вряд ли подошли, чтобы месить грязь: накануне прошёл дождь — долгий и печальный, как часто это бывает осенью, а собственная ветровка оказалась слишком лёгкой — кто ж думал, что я здесь застряну…

Выйти наружу — наверное, то, о чём я мечтала, но не отдавала себе отчёт. Страшно сказать: я мысленно поблагодарила Неймана за такой подарок, хоть он и был сделан в его любимой приказной манере.

Влажный воздух пах костром, опавшими листьями, немного морозом, хоть температура ещё держалась плюсовая. Грязь месить не пришлось: двор аккуратный, уложен плиткой. Я ничего не рассмотрела, когда меня привезли сюда, и не глядела по сторонам, когда Инна Георгиевна возила за покупками.

Стыдно признаться, но я даже во двор не выглядывала: на окнах жалюзи и шторы, а мне как-то было не до того. Зато сейчас… Будто другая жизнь.

— Можно мы сами? — спрашиваю я у Иры Петровны, и она согласно кивает.

— Справитесь? — уступает место у коляски, где сидит, нахохлившись, Тильда. У неё нос — как клюв хищной птицы. А раньше я не замечала.

— Постараюсь, — улыбаюсь Ире Петровне и уверенно берусь за ручки.

— Если что, зовите! — несётся мне в спину, а мы с Тильдой уже катим по дорожке. Я разве что не приплясываю и, наверное, похожа на любопытного щенка — принюхиваюсь и осматриваю всё с удовольствием.

Здесь клумбы у дома. Уже убранные, аккуратные. Кусты роз спрятаны под земляными буртами, смешанными с опилками. А дальше — сад, уже почти голый и слегка унылый. Туда не попасть, да и не нужно. Чуть дальше — белеет беседка. Там стоит мангал, ребята из охраны мясо жарят. Рот непроизвольно слюной наполняется. Я сто лет не ела шашлык, но подойти туда не посмею. Или всё же рискнуть?

— Здесь есть оранжерея, — раздаётся скрипучий, как из преисподней, голос Матильды, — давай туда, я покажу. Тебе понравится.

Притворялась. Вот же артистка!

— Я так рада, что вы разговариваете, что даже сердиться на вас нет сил, — признаюсь в сердцах и слышу её каркающий смех. Тихий, чтобы никто не услышал. Она себя контролирует.

— Налево. Направо, — командует она монотонно. — А теперь поворот. Да, это здесь, девочка, ты уже видишь, — вздыхает симулянтка удовлетворённо. Объяснять своё поведение — не царское дело. Упрямые твердолобые Нейманы! Только приказывать умеют!

В оранжерее тепло и свет. Зелено, но дышится и легко, и трудно одновременно: воздух влажный, зато живое великолепие затмевает все неудобства.

Здесь почти зимний сад: всё продумано до мелочей, оригинально. Чувствуется неординарная рука дизайнера. Женская рука.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Красиво! — вдыхаю полной грудью воздух, что пахнет землёй, зеленью и цветами. Тонкий, но прилипчивый запах роз, чуть горьковатый — хризантем, нежный — азалии, что выпустила робкие бутоны. Здесь целое дерево, а не скромный кустик в горшке, как было у нас с бабушкой…

Я усаживаюсь за гладкий некрашеный стол, что дарит дух дерева и залипаю на альпийскую горку, похожую на произведение искусства. Кактусы. Кто бы подумал. Оригинально.

— Нравится? — подкатывает поближе кресло ожившая Матильда. — Это Лилия постаралась. Талантливая девочка.

Как я и думала: женщина. Не ошиблась. Кто она Нейману? Мысль колется, толкается в груди, и я гоню её прочь. Какая мне разница, что связывает дизайнера с моим врагом?

— Стефан дружит с её мужем, Геннадием[1]— охотно поясняет великая симулянтка. — Это была её идея. А мой мальчик не всегда может сказать девушкам «нет».

Я давлю в себе нервный смешок. Не могу представить, как Нейман соглашается на то, чего не хочет. Видимо, у дизайнерши талант уговаривать. Или сам Нейман всё же хотел, чтобы у него была эта оранжерея, которая совершенно с ним не вяжется. Никак.

— Но я рада, что он согласился. Здесь чудесно, правда?

— Да, — соглашаюсь я, приглядываясь к старухе. Она слишком долго изображала из себя мумию, а сейчас чересчур много скрипит. Что она задумала?

Но Тильде плевать на мои подозрения. У неё глаза сверкают, она ожила, даже морщины разгладились.

— Стефан, конечно, не подарок, — вздыхает она, стягивая с головы шляпку.

Я тоже давно рассталась с капюшоном и расстегнула молнию куртки. Здесь хорошо. Уютно. Не хочется уходить. Но, думаю, у нас есть немного времени, пока нас хватятся.

— Ему трудно пришлось в жизни, — гнёт Тильда своё. — Он достался мне сложным подростком — замкнутым в себе, невероятно одиноким. Поначалу я даже не знала, как к нему подступиться. И не сразу решилась взять в семью. Два года он жил у дяди — редкой скотине, должна я заметить. Мальчишка им был не нужен. Им было плевать на его разбитое сердце и растерзанную душу.

Я вдруг почувствовала, что у меня щёки пылают. Ужасно — не дотронутся. И голова горит, будто я её в кипяток окунула.

Тильда ещё что-то говорила, а я не слышала. В ушах стоял шум штормового ветра со свистом. Я никак не могла представить своего врага мальчиком, а слова «разбитое сердце» и «растерзанная душа» вообще не вязались, не складывались в картину империи Стефана Неймана. Это неправда. Это не о нём. Этот властный мудак вряд ли имеет сердце и уж душа — совсем не к нему. Обрубок айсберга. Обломок скалы. Бесчувственный железный чурбан.

— Ника? — прорывается сквозь рёв и шум моих хаотичных мыслей скрипучий голос Матильды.

Я поднимаю на неё глаза, чувствуя, как в горячих щеках пульсирует кровь. Тильда слишком внимательно за мной наблюдает.

— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спрашиваю спонтанно. Я не собиралась вести беседы о Неймане.

— Я старая, но не слепая. Я потеряла всех — мужа и двоих детей. А теперь и внучку, — подёргиваются мутной пеленой её глаза. — Стефан — единственная ниточка, что худо-бедно примиряет меня с реальностью. Слишком слабая ниточка, если ты понимаешь, о чём я.

— Не понимаю, — выдавливаю из себя, чувствуя, как немеют губы.

Тильда вздыхает и отводит взгляд. Снова становится блеклой и очень уставшей старушкой.

— Он дорог мне. Почти сын, да. Я люблю его всей душой, как только мать может любить трудного, сложного, но всё же сына, ребёнка, что дался ой как непросто. И чем он старше, тем тяжелее видеть, как он… обрастает слишком толстой шкурой, которую не пробить, через которую не достучаться. И поэтому я боюсь спугнуть надежду, что он всё же умеет чувствовать. Что однажды он станет живым по-настоящему.

Она снова бросает на меня взгляд. Лёгкая улыбка касается её губ.

— Он меняется. Почти неуловимо — сразу и не понять, но если присматриваться, то можно увидеть.

Наверное, это в нём может уловить только она. Но ей и простительно, даже если выдаёт желаемое за действительное.

— Не отталкивай его, Ника, — шелестит, как сухие листья под ногами, старуха. — Или нет — отталкивай. У тебя получится.

— Что получится? — я всё же прикасаюсь ледяными пальцами к пылающим щекам.

— Сделать его живым, — выдаёт она, и я замираю с испугом.

Нет-нет, это чересчур. Я не хочу! Но как произнести эти слова вслух, когда рядом сидит женщина, что робко надеется на чудо?

[1] Речь идёт о чете Севериных — героях книги «И хочется и колется»