Глава 21

Странно. Я долго сопротивлялась, а платье к ужину выбирала с каким-то внутренним трепетом. Перебирала вешалки, присматривалась, думала. Это не математическая задача, но сегодня я хотела попасть в «яблочко». Может, поэтому выбрала зелёный — тёмный изумруд.

Платье с рукавом, на первый взгляд, неброское, но изысканное в своей простоте. Очень скромное спереди и провокационное сзади — с большим вырезом. К счастью, это безобразие скрывали волосы, но я знала, что спина у меня голая — этого было достаточно для моей небывалой смелости.

Я не волновалась. Это всего лишь ещё одна цель. А через неё я достигала большего: помогала себе раскрепоститься, насколько это возможно.

К Матильде я проскользнула тенью. Хорошо, что наши комнаты рядом. Я не хотела, чтобы меня видели. Зашла и застыла посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Непривычно. И уже не так много во мне смелости осталось.

Мотя поворачивалась, как несмазанный робот. Лицо неподвижное, а глаза светятся. Нейманы такие. Малоэмоциональные. Наверное, Стефан Евгеньевич много взял от своей приёмной матери. Кто она ему? Так и не сказала. Тётка? Бабушка? — в который раз задаюсь я вопросами. Не всё ли мне равно…

Мотя поднимает вверх большой палец. В глазах её — торжество, восхищение и… гордость? Она мной гордится?

Горячая волна скрутилась узлом в груди. Как же мне это, оказывается, нужно. Чтобы меня поддержали и смотрели вот так, будто я ей не чужая девка с улицы, а родная, своя в доску.

Глаза непривычно обжигает, но слёз нет. Давно нет. Высохли. Но, наверное, в этот миг я бы могла разреветься, если б могла.

То, что Нейман стоит позади, я понимаю, потому что затылок жжёт. Мурашки по коже бегут от макушки в затылок, по голой спине и кидаются в пальцы ног. В солнечном сплетении что-то ёкает и кружит. Томительная щекотка — неправильная, но такая волнительная.

Я же его ненавижу. Разве я могу чувствовать его присутствие вот так остро, до прерывистого дыхания, когда воздух в горле становится горячим и тягучим, как мёд?

Я оборачиваюсь. Медленно. Наверное, я скриплю, как Мотя, всеми позвонками, но мне кажется, что в теле костей не осталось. Я плавная и упругая и почему-то очень живая. Давно забытые чувства.

Ради того, чтобы увидеть его лицо, стоило и в салон поехать, и новое платье надеть. Нет, он всё такой же — каменно-отстранённый и холодный. Но в глазах его — буря. Вихри графитового урагана. Светлая тьма, если так можно сказать. И я точно сейчас понимаю: он чувствует. Умеет. Насколько глубоко — другой вопрос.

— Вы готовы? — спрашивает он. Голос его звучит спокойно, но во взгляде — тяжёлые волны бьются о берег моей незащищённости. Я позволяю ему это. Мне тоже иногда нужно чувствовать себя живой.

— Да, — говорю просто и отворачиваюсь, делаю несколько шагов, чтобы взяться руками за удобные ручки Мотиного кресла. Толкаю коляску, но не успеваю сделать и пару шагов.

Нейман решительно пересекает комнату. На мгновение его руки обжигают мои. Горячие сильные ладони. Пальцы проходятся по моим и задерживаются. Это неожиданно приятно, и мне впервые не хочется избегать его прикосновений.

— Я сам, — говорит он мне, и что-то сердитое прорывается сквозь зрачки, будто он злится на мою самодеятельность.

Я пожимаю плечами и легко убираю руки. Пропуская Мотю и Неймана вперёд, иду следом. Как хорошо, что он меня не видит, потому что сегодня я надела туфли — красивые, но ужасные. Я не умею ходить на каблуках. У меня ноги не разъезжаются лишь потому, что я очень стараюсь идти красиво вопреки всему. Получается деревянно, но я привыкну, адаптируюсь, смогу. Это, наверное, легче, чем стрелять.

В столовой мы едим. Виснет, как тьма за окном, тишина, но она не тягостная, а какая-то живая, многозначительная. Мне хорошо, потому что Нейман сидит напротив и я ловлю его взгляды — то задумчивые, то… он словно гладит меня рукой, но это не заставляет меня прятаться, цепенеть или чувствовать себя неловко. Напротив: мне нравится. Это именно то, чего я добивалась.

— В следующий раз, Ника, звони мне, если тебе что-то понадобится или захочешь что-то сказать.

— В рельсу? — вежливо интересуюсь я.

— У тебя в телефоне — мой номер, — прячет Нейман взгляд за густыми ресницами.

Чёрт. Я даже не посмотрела, что у меня там, в телефоне. Но даже если б знала, вряд ли бы позвонила ему.

— Мне кажется, это лишнее, Стефан Евгеньевич, — аккуратно режу стейк ножом на маленькие кусочки. Слишком долго и тщательно.

— Стефан. Я думал, мы договорились. Что касается лишнего… позволь мне самому решать, что важно для меня, а что не очень. Мне нравится, как ты сегодня выглядишь, Ника.

— Благодарю. Я старалась, — тоже прячу взгляд и улыбку. — Не могла ослушаться вашего приказа, Стефан Евгеньевич.

Да, я его троллила. Испытывала на прочность. По-дурацки и по-детски. Глупая девочка против матёрого волка. Делала это и замирала, ожидая, когда же он пойдёт трещинами и взбесится. Пила кровь, проще говоря, и наслаждалась.

Даже ноги, зажатые в тиски новых туфель, не доставляли неудобства. Ради того, чтобы поиграть на нервах Неймана, я могла и потерпеть, но к концу ужина я всё же не выдержала и незаметно избавилась от туфель — разулась, испытывая облегчение. Я бы застонала от удовольствия, но, боюсь, меня бы неправильно поняли. Поэтому просто сидела, замерев, и слегка шевелила пальцами ног, ощущая приятное покалывание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Вижу, у тебя слишком много свободного времени, Ника, — голос Неймана выдернул меня из маленького блаженства, и внутри загорелся тревожный маячок.

— Хочешь приобщить меня к общественно-полезному труду? — приподнимаю бровь и улыбаюсь. — Полы мыть или посуду? Я умею. Пыль вытирать? Тоже могу. За отдельную плату, разумеется.

Теперь он смотрит на меня насмешливо и тоже старательно выгибает бровь, явственно копируя меня.

— Ты даже не поинтересовалась, сколько я буду платить тебе за то, что ты возишься с Тильдой.

— Да, кстати. Сколько? — не уступаю ему я. Если он думал, что выбьет почву у меня из-под ног, то ошибся.

Мотя закашливается, и я тут же теряю боевой дух, перевожу на неё взгляд. Тревожусь. Но старуха в своём репертуаре — машет слабо мне рукой и… уезжает. Включает мотор своего вертолётного кресла и сваливает, оставляя меня на растерзание Нейману.

— Тильда! — вскакиваю я с места и бегу за ней, но она лишь снова даёт знак рукой, что всё хорошо, а я остаюсь стоять возле двери, что захлопнулась у меня перед носом. Ступням непривычно холодно. Чёрт. Я забыла надеть туфли. Не до того было.

А потом снова случается это: я чувствую его затылком. Его взгляд. Его близость. Его дыхание на шее. Близко. И внутри разливается паника. Мне больше не хочется играть. Я слишком растеряна и потеряла тысячу очков, сдала все отвоёванные позиции.

Его руки ложатся мне на плечи. Я как никогда остро ощущаю, что спина у меня голая. Болезненно сжимаются соски. Что-то тяжёлое падает камнем вниз — от горла к судорожно сжатым в бёдрах ногам.

Пальцы Неймана захватывают прядь моих волос. Пропускают её сквозь себя. Как тогда, в подъезде. Волосы скользят и рассыпаются. Он поправляет их, и я чувствую, как его губы касаются моей шеи. Осторожно, замирая на миг.

— Спасибо за вечер, Ника, — рокочет его голос, вызывая дрожь в моём теле.

Испуганным зверьком я поворачиваюсь и поднимаю лицо. Без каблуков я совсем маленькая, а он большой и сильный.

— Так сколько ты будешь мне платить? — рвётся и ломается мой детский голос, но я высоко поднимаю голову и расправляю плечи, втягивая живот.

— Много, — в его интонации вплетается лёгкая хрипотца. Пальцы, словно нехотя, касаются моего подбородка. Лицо его близко. Губы стремятся к моим. Сейчас он меня поцелует. И это будет другой поцелуй, не такой, как тогда в коридоре.

— Хочешь трахнуть меня? — выпаливаю отчаянно, чувствуя, как взрывается частым дождём-пульсом моё сердце. — Так не всё в этом мире продаётся, Нейман!