Глава 22

— Хочу, — говорит этот потомок ледяных статуй. — Это слишком очевидно, чтобы отрицать. Но хочу и сделаю — разные вещи, Ника. И я не покупал тебя. У меня давно нет нужды покупать женщин.

Во мне борются два противоположных чувства. С одной стороны, я рада, что он не собирается меня ни к чему принуждать; с другой — я, кажется, обижаюсь, что он мною пренебрёг. Или досадую. Возможно, оскорбляюсь… Не пойму, что со мной творится.

Я как будто на две половины раскололась.

— А платить я тебе буду за работу, — продолжает Нейман стегать словами, мучить, не отпуская.

Я не могу, не могу позорно развернуться и убежать, хотя хочу этого больше всего на свете.

— Тогда зачем всё это? — провожу я дрожащими руками по платью. Взгляд Неймана скользит по мне. Немного отстранённо, но я, кажется, уже начинаю улавливать нечто на дне его зрачков. Какое-то шестое чувство — острое до боли.

— Может, чтобы ты наконец стала взрослой, Ника Зингер? — произносит он медленно, словно смакуя каждый звук. В его интонациях сквозит задумчивость. Он похож на художника. Он рисует меня, чертит линии, а затем всё же склоняется и касается моих губ своими губами.

Я ловлю его дыхание. Он, кажется, делает то же самое. Ноздри его вздрагивают. Пальцы его осторожно заправляют прядь моих волос за ухо. Костяшками он обводит мою скулу — почти не прикасаясь, но я чувствую жар, что вспыхивает изнутри.

Я себя не понимаю. Оттолкнуть бы его, но тело немеет, упрямится. Меня тянет к мужчине, что стоит, склонившись, и вдыхает мой запах. На миг я забываюсь, закрываю глаза, но делаю только хуже: чувства обостряются до предела.

У него холодный арктический парфюм. Не удивительно. Пахнет льдами, заснеженными пустошами и неожиданно — чем-то горько-горячим, как раскалённый песок.

Нейман меня не касается, но я чувствую тепло его тела. Он близко. Если я сейчас положу руку ему на грудь, то услышу, как бьётся его сердце. Наверное, медленно и спокойно. А может, быстро и уверенно. Всё же он человек. И он хочет меня — сам признался. Но даже если бы и солгал — я знаю.

— Спокойной ночи, Ника, — рокочет его голос надо мной.

Он не делает попытки отстраниться. Я тоже стою, словно приклеилась к полу. Глаза боюсь открыть. Не хочу. Лучше его не видеть. Ненавижу. Нужно постоянно помнить об этом, иначе не выстоять. А я хочу всё же выиграть и победить.

Его дыхание дарит прохладу щеке. А губы, что касаются скулы, обжигают. Кому из нас труднее, интересно? Мне или ему? Я ведь просто стою, а он сдерживается. Его тянет ко мне.

Я слышу, как он вздыхает. И этот вздох — как выстрел. Оглушительный, выбивающий дух. У меня и без того колотится сердце, а после неймановского вздоха я перестаю понимать, как оно не разорвалось — слишком велик разгон. Это уже не пульс, а лавина.

— Открой глаза, Ника, — снова приказ. Но я слушаюсь. Нужно заканчивать с томительной паузой, которая не даёт отдыха, а закручивает пружину ещё сильнее.

Нейман берёт меня за руку. Пальцы его скользят по ладони. Он словно пытается узнать меня на ощупь — рисует только одному ему понятные узоры. А я вдруг понимаю: из нас двоих он опытнее и поднаторел в подобных играх. И вряд ли я смогу его побороть. Слишком много тёмных пятен на карте моего опыта общения с мужчинами.

Он открывает дверь — толкает её уверенно. Ведёт меня за собой за руку. Снова как школьницу. Но сегодня он не спешит — даёт возможность приноровиться к его шагам.

Ступням холодно. Туфли остались в столовой, но я ни за что туда не вернусь, потому что он меня не отпустит — пойдёт следом.

Он скользит взглядом по моим ногам. Я невольно поджимаю пальцы ног. Внимательный. Всё замечает. Но, к счастью, он не предлагает вернуться за туфлями, а чуть ускоряет шаг.

— Прими душ — и в постель, — командует он, и я снова теряюсь. Он собрался всё же остаться? Довести начатое до конца?

Глупости, конечно. Ещё и начала толком не было, а он не тот, у кого семь пятниц на неделе.

— Согрейся. Ты только что после болезни.

Забота? У меня голова кружится. Я ещё больше запутываюсь. Сложно ненавидеть такого Неймана. Тяжело подозревать, что ему «нужно только одно».

Он уходит. За ним закрывается дверь. Я падаю без сил на кровать и невидящим взглядом смотрю в потолок. Кажется, я устала. Запуталась. Не хочу думать. Это вредно — думать, искать смысл там, где его вообще может и не быть.

Чуть позже приходит Чертяка.

— Я тебя люблю, — не нарушаю свои ритуалы.

Кот довольно жмурится, трётся о ноги, а я не знаю, что мне со всем этим делать.

— Доживём до завтра, — погладила я чёрную башку ладонью. — Утром многое кажется проще.

Но утром запуталось всё ещё сильнее.

— Вы жулик! — обвинила я Матильду, как только мы снова попали в зимний сад. — Никогда больше так не делайте!

Мотя жмурит глаза. Сегодня она выглядит хорошо. Отдохнувшей, посвежевшей. Кажется, будто одна-единственная ночь что-то в ней изменила. Нет, она не выглядит моложе. Да и эликсир молодости не существует. Просто… она ожила. Вон, ходит как заведённая. Ей осточертело кресло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Не бойся Стефана, Ника, — поворачивается она ко мне и будто продолжает прерванный разговор. Она на своей волне, поэтому либо не слышит меня, либо делает вид. — Он хороший.

Ну, да. Такой хороший, что однажды убил своего друга. Предал и продолжил спокойно жить дальше. Я не должна об этом забывать.

— Он старше — да. Но для мужчины это только плюс.

Сводница. Старая сваха. Упивается тем, что мечтает его пристроить. И то, что её объект я, рождает глухую тоску.

— Мы слишком разные, — возражаю ей я. — И прекращайте ломать комедию, Тильда. Ваше молчание, кресло — глупости. Всё станет намного проще, если вы наконец-то перестанете притворяться.

— Я не притворяюсь, — вздыхает она и присаживается в кресло. Привычно поглаживает подлокотники. — Мне нужно немного времени. Это не прихоть, поверь.

Я смотрю на неё во все глаза.

— Может, вы всё же поделитесь? Потому что сейчас мне кажется, что вы чего-то не договариваете.

Она снова вздыхает и прикрывает глаза.

— Скажу, когда придёт время. Не торопи меня, ладно?

Пахнет тайной. И оттого, что мы в оранжерее, у тайны — запах цветущих растений.

— Ладно, — соглашаюсь я, давая себе слово смотреть за старухой в оба. Как бы она куда не влипла — такие вещи я чувствую шкурой. В воздухе плавает тревога. Как же непросто с этими Нейманами…

В тот вечер я вышла к ужину не переодевшись. Нейман не сказал мне ни слова. Только скользнул безразличным взглядом по толстовке и джинсам. По волосам моим, заплетённым в аккуратную косу.

Я ждала стычки и ошиблась. Никаких приказов — только ужин. Вот и хорошо, — подумала я и снова ошиблась.

Вечером следующего дня ко мне постучалась девушка. Никогда её не видела в доме.

— Я помогу вам одеться к ужину, — сказала она и открыла шкаф. Цепко осмотрела его содержимое. А я стояла, задохнувшись от возмущения и ярости.

— Я сама. Мне… не нужна помощь, — выдавила из себя, стараясь не вспылить.

— Стефан Евгеньевич считает иначе, — возразила Марина — так она представилась, как только вошла в комнату.

— Пусть Стефан Евгеньевич катится в ж…, — осеклась я, встретив её спокойный, но твёрдый взгляд.

— Да. Возможно, вы правы, — не стала она возражать и возмущаться. — Но это моя работа. И если я её не сделаю, то вылечу на улицу. Поэтому позвольте мне всё же вам помочь.

И я сдалась. Я не могла допустить, чтобы кто-то из-за меня пострадал. Позволила выбрать платье за себя. Причесать. Я будто в прошлое провалилась.

Трепетная дева на выданье с личной прислугой. А Нейман отыграл очко назад. Один-один. Счёт сравнялся.